Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

в пяти километрах от Базков вверх по течению Дона, на одном из обдонских холмов. Стоял конец сентября, солнце катилось за горизонт, последними, уже не греющими лучами освещая задонские дали и станицу Вешенскую. Помните строки из первой части «Тихого Дона»:

«Предосенняя, тоскливая, синяя дрема, сливаясь с сумерками, обволакивала хутор, Дон, меловые отроги, задонские, в лиловой дымке тающие леса, степь».

Что я видел с этого холма? Легкий ветер поворачивает изнанкой листья, чуть серебря пожелтевшую листву молодого тополя, по склону вниз спускаются красноватые кусты терна и боярышника. Я приезжал на это место неделю подряд в предзакатный час, чтоб по крупицам собрать красноватое золото последних минут сентябрьского дня. Что ж еще прибавить к сказанному?

— Что можно прибавить к этому щедрому на краски и чувства пейзажу? По-моему, осень — ваша стихия, Борис Валентинович.

— Люблю и весну и лето. Вот в это «Разноцветье донское» я много сердца вложил. Ехал мимо и неожиданно увидел поляну, полыхающую сиреневым огнем. Лимонно-желтые головки коровяка усиливали яркость голубой кипени. Над всем разноцветьем важно покачивались на тонких колючих стеблях малиновые головки татарника. Такого буйного цветения, такого праздника красок мне еще не приходилось встречать в течение моих сорокалетних странствий по просторам нашей страны.

Было жарко. Гудели пчелы. Работа оказалась неимоверно трудной. Сочетание открытых красок необычайной яркости создавало ощущение светлой радости жизни. Вот это чувство я и хотел выразить. С неделю бился, переписывал и уничтожал написанное, добиваясь, чтобы не пятнами сырой краски, а воздухом и светом насытить небольшой кусок картона… Надо было уезжать. Так и бросал пейзаж, не удовлетворенный своей работой. Но дома в Москве поставил его на мольберт и вновь услышал гудение пчел и пьянящие ароматы разнотравья. Показалось, они заполнили душную мастерскую. И вот что получилось…

Щербаков был весь во власти недавних воспоминаний:

— А этот пейзаж «У Белой горы». Не знаю, может, и ничего особенного. Для меня же было целое откровение. Послушайте:

«С юга дул теплый, ласковый ветер, на западе кучились густые, по-весеннему белые облака. Сахарно-голубые вершины их, клубясь, меняли очертания, наплывали и громоздились над краем зазеленевшей обдонской горы. Погромыхивал первый гром…»

Так все открылось и мне, когда в начале июня я с этюдником расположился на полузаросшей полевой дороге, неподалеку от Белой горы на западной окраине Базков. Светлые, светлей облаков, меловые осыпи на склоне в сочетании с пепельно-голубоватой полынной сединой, темные аккорды кустов боярышника, светлая зелень акаций и многоцветье донских трав составили неповторимо звучащую гамму. Стоял нестерпимый зной. Но вот из-за горы стали появляться белые облачка, и через час надо мной уже громоздились горы, ежеминутно меняя свои причудливые формы. Вдали загремело, потом ближе… Солнце скрылось за облаками. Я лихорадочно работал, стремясь уловить характер силуэтов и движение предгрозовых клубящихся облаков. В течение нескольких дней продолжалась работа над этим мотивом.

Мы уже просмотрели все щербаковские работы. Оставалась последняя — «Дон тихий». Мы долго думали над тем, какой пейзаж определить в центр вешенской сюиты, и наши точки зрения совпали — именно этот, бесконечно широкий, безбрежный, вобравший в себя, казалось, всю трудную историю донского казачества, истоки его мужества и понимания своей роли в общей жизни нашего народа.

— Мне очень хотелось выйти за пределы чистого пейзажа. Помните, у Шолохова?

«Вдоль Дона до самого моря степью тянется Гетманский шлях. С левой стороны пологое песчаное Обдонье, зеленое чахлое марево заливных лугов, изредка белесые блестки безымянных озер; с правой — лобастые насупленные горы, а за ними, за дымчатой каемкой Гетманского шляха, за цепью низкорослых сторожевых курганов — речки, степные большие и малые казачьи хутора и станицы и седое вихрастое море ковыля».

Тут вся поэтическая и, пожалуй, историческая география края, думал я, проезжая на машине по ухабам утратившего свое былое значение Гетманского шляха. За хутором Калининским гряда меловых «обдонских гор» тянется на несколько километров до Рубежного. Перечитывая уже там, на месте, «Тихий Дон», я, потрясенный, иногда думал: где же мера шолоховского таланта? Вы только послушайте:

«…изморозно-белый покров известняковой пыли на придонской дороге, голубым видением вставшие вдали отроги меловых гор, а над ними, над текучим стременем гребнистого Дона, в неохватной величавой синеве небес, в недоступнейшей вышине — облачко. Окрыленное ветром, с искрящимся, белым, как парус, надвершием, оно стремительно плыло на север, и в далекой излучине Дона отражалась его опаловая тень».

Эти строки и, конечно, сама природа приводили меня в такие места, напоенные ароматами земли, окрашенные неповторимым донским колоритом. Что я видел на этих холмах? На западе у горизонта — Вешенскую, на востоке — Елань и высокую колокольню в сухую солнечную погоду. Прямо перед собой излучину Дона, Красный Яр, хутор Лебяжий и широкую пойму, поросшую лесом, кустарником, перемежающимся свежей зеленью нескошенных заливных лугов. Тают дали в сиреневой дымке у горизонта, сливаясь с небом. И все думалось: здесь, на этих безмятежных ныне просторах, более полувека назад обильно лилась кровь человеческая, бушевали страсти, любили и ненавидели герои Шолохова, а Дон в погожие летние дни все так же мерно нос свои воды к Азовскому морю.

— Очень радостно, Борис Валентинович, что вас так глубоко тронула донская земля.

— Для меня это было серьезное испытание. Но я сделал еще так мало! Сейчас, чем дальше отхожу от тех мест, они становятся мне все ближе. С каждым днем открываются новые, волнующие сердце мотивы. Вдруг вспоминаю лес у Пигаревки. Такой красоты мне не приходилось встречать за долгие десятилетия поисков. Как компонуются группы могучих тополей над лесным полузаросшим озерцом! Какая поляна, покрытая сиреневым ковром лесных колокольчиков! Здесь художник может работать месяцами и не исчерпает возможностей для создания все новых и новых картин. А сколько мест, которых я еще не видел?! Я не был на Хопре, в лесном заповеднике, что тянется на двадцать, а то и больше километров вверх по течению левым берегом Дона. Я только сейчас начинаю понимать, что нужны годы, чтобы показать людям всю необычную, особую прелесть донских пейзажей, краски и запахи, с такой остротой и тонкостью запечатленные словом писателя. Находясь там, я все чаще думал о большой правде искусства, будь то литература, живопись или музыка. Общение с Михаилом Александровичем заставило меня взглянуть на мою задачу. Большая любовь к донской земле живет сейчас в моем сердце.

Возможно, я пристрастен к отчим краям. Да иначе и быть не может. Человек, не любящий свой родной край, не помнящий его, вряд ли может беззаветно любить вообще землю, уважать и ценить иные места и иных людей, живущих в тех землях. Можно только поблагодарить Бориса