Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

— Приходите завтра к восьми завтракать, — сказал Шолохов, когда мы вышли на крыльцо.

— Михаил Александрович, а мне можно раньше? — взмолился Козловский.

— Ладно, вместе или порознь, но к завтраку. Мария Петровна вас ждет.

Мы вышли за ворота и, не сговариваясь, спустились с откоса к Дону. Тихо плескались у песчаного берега волны. Сквозь ажурную сетку зеленеющих тополей видны были рыбачьи лодки. На берегу, вверх просмоленными днищами, лежали баркасы, дожидаясь своей очереди…

Утром во всеоружии Козловский ушел к Шолохову. Но через несколько минут в дверь номера постучала дежурная: «Михаил Александрович просит вас к телефону». Я вышел в коридор. «Приходи завтракать, Мария Петровна ждет». Голос у Михаила Александровича был молодой.

В саду, среди цветущих яблонь, орудовал Козловский. Здесь же были врач Владимир Трофимович Карноушенко и секретарь Шолохова Андрей Афанасьевич Зимовнов.

— Прочитал статью Айрумяна. Хорошая статья, — сказал Михаил Александрович. — В ней все правда. Все правда.

В 8-й том Шолохов включил телеграмму, посланную им А. С. Серафимовичу в 1948 году в связи с его 85-летним юбилеем. «Дорогой Александр Серафимович! По-сыновьи крепко обнимаю Вас. Как и миллионы Ваших читателей, всегда думаю о Вашей жизни с любовью, теплотой, благодарностью».

Несколько лет назад я был в бывшей станице Усть-Медведицкой, ныне городе Серафимовиче. Оттуда позвонил Шолохову. «Приезжай, — сказал тогда он мне. — Это же рядом». — «Я не один, со мной будут секретарь горкома и председатель горисполкома». — «Вам повезло, в Хопре поймали немного стерляди. Приглашаю всех на обед». А потом, за дружеским столом, допытывался, как земляки Серафимовича чтут память писателя, а заодно и смотрят за благоустройством города. С памятью, судя по ответам гостей, дело обстояло благополучно, а вот с благоустройством было неважно. Думается, что Шолохов знал об этом, так как по давней своей привычке не читать нравоучений все же, прощаясь с гостями, сказал: «Город носит имя Серафимовича, так что не только за библиотекой смотреть хорошо бы, но и за всем городом. Александр Серафимович был замечательный человек и прекрасный писатель. Он достоин полного уважения».

Все это и вспомнилось утром в саду, где тихий ветерок, тянувший из-за Дона, покачивал белый цвет на деревьях.

— Ты был в Казахстане? — спросил Шолохов, когда мы уселись за широкий, всегда гостеприимный стол.

— Да, Михаил Александрович, в Алма-Ате. И привез оттуда множество приветов.

— Я сравнительно давно был в Алма-Ате… В ту пору он еще не так бурно строился. Но и тогда город был очень красив.

— Сейчас Алма-Ата удивительно хорошеет, идет большое строительство. Причем строят с большим вкусом.

— Хорошая земля. Я очень любил бывать в Казахстане, отличные люди там. В «Огоньке» будете писать об Алма-Ате?

— Конечно.

— Правильно. О хороших людях всегда надо рассказывать.

— А вот мы только что выпустили, — Козловский протянул Шолохову свежий номер «Огонька», — журнал, посвященный 30-летию освобождения Чехословакии. Здесь тоже о хороших людях.

Михаил Александрович перелистывал журнал, с интересом рассматривая фотографии, на которых были засняты Прага и другие города Чехословакии. Взгляд Шолохова остановился на странице, где печаталось продолжение романа «Берег».

— С интересом читаю Бондарева, — сказал Шолохов. — Хорошо пишет.

— Я тоже читаю. Глубокая книга, — проговорила Мария Петровна.

И я вспомнил разговор двухгодичной давности, когда Шолохов за этим же столом произносил слова одобрения по поводу романа Бондарева «Горячий снег».

— Михаил Александрович, в газетном отчете о встрече с киногруппой, снимавшей «Они сражались за Родину», было написано, что вы собираетесь продолжить работу…

— Да, мы говорили с Бондарчуком об этом… Речь идет о продолжении романа. Пройдет юбилей — вплотную займусь романом. Все время думаю о нем…

Мы поднялись на балкон второго этажа, откуда был виден Дон и вся в цветущих садах станица. Года два-три назад таким же весенним утром Козловский сделал снимок Шолохова на этом балконе. Что-то значительное было в том снимке. Дон, тихий Дон, его берега, деревья и кустарники, но еще голые, без листьев, лежали тогда перед Михаилом Александровичем. Сейчас был тоже апрель, самый конец апреля, но все уже здесь шумело весной. Все было совсем в ином качестве.

— Да, — задумчиво произнес Шолохов, — на три недели раньше расцвели в этом году сады.

Здесь же, на балконе, работали стройные девчата и юноши, шпаклевали и красили дом. В карманах комбинезонов у девчат виднелись веточки сирени. Скромно стоя в сторонке, они молча смотрели на Михаила Александровича.

— Ну, не будем их смущать, — сказал Шолохов, и мы прошли в небольшую комнату, где он работает и отдыхает.

— Как сын? — вдруг спросил Козловского Михаил Александрович.

— Осталось тринадцать лет до того срока, когда он будет читать «Тихий Дон», надписанный вами.

Шолохов улыбнулся.

— Память у тебя хорошая.

Три года назад Михаил Александрович надписал одну из книг маленькому сыну Козловского. «Николаю Николаевичу Козловскому-младшему. Автограф в будущее. Читать через 16 лет. Обнимаю, желаю счастья. М. Шолохов. 9.IV.1972. Вешенская».

— Ну, а теперь пошли на природу, — сказал Шолохов, и мы снова спустились на широкий двор, где высоко шумели молодые тополя и дубки.

— Это все Миша сажал, сын Миша, — тепло проговорила Мария Петровна, смотря на рослые зеленые дубки, окружавшие дом, — пятнадцать лет назад сын посадил их, и вон они какие. Он так любит все это… Все живое любит.

И снова мы прощались с Марией Петровной и Михаилом Александровичем, все у того же широкого крыльца, у тех же стершихся ступенек. Они тепло улыбались нам вслед.

А еще через час над зеленым полем базковского аэродрома появилась желтокрылая «Морава», коротко пробежала по полю и остановилась возле нас. На траву спустился летчик Акопов.

— Можно лететь? — спросил он почти по-военному.

Да, лететь было можно. Лететь с каким-то особым, щемящим чувством радости от этих двух неторопливых и немногословных встреч в доме Михаила Александровича. Все последние годы, каждую весну, мы встречались с ним здесь, на его родной земле, на земле, которая, как мать, питала своего верного сына, давая ему силу и прозорливость, вдохновляла и направляла его талант на новые свершения.

Еще раз, уже сверху, мы увидели цветущие сады Вешенской, песчаные и крутые берега Дона, его излучины и повороты, а затем самолет пошел над полями и оврагами, садами и колхозными фермами, над всей этой щедрой, поющей, весенней донской землей.

1975

ВРЕМЯ МАЯКОВСКОГО

На кипучей, шумной московской площади стоит памятник Владимиру Маяковскому. Памятник не академический, нет в нем присущей некоторым скульптурным произведениям меланхолической грусти. Александр Кибальников изобразил поэта словно бы продолжающим шагать по московским площадям и улицам уверенной походкой хозяина жизни. В ясные