Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

— Здесь, кому ни покажи, все скажут, какие это места, — после молчания сказала Мария Петровна.

— Понимаете, и краски, и цвета в природе здесь какие-то особые.

— Вы нашли эти краски. Придонье несколько отличается от природы Средней России. Там, пожалуй, более влажная природа. — Шолохов не торопясь рассматривал пейзаж. — Это очень хорошо, — сказал он после молчания. — Здесь все завершено. И все самостоятельно.

Сменилось еще несколько пейзажей.

— Вот пока и все, Михаил Александрович, — заключил Щербаков.

— Впервые в жизни вижу глазами художника свои места… Так может писать только человек, глубоко почувствовавший особенности донской земли, — сказал молчавший почти все время Анатолий Калинин.

— Все места нам знакомы, и вместе с тем словно бы заново их видишь, — взволнованно проговорила Мария Петровна.

Щербаков с Булавиным, захватив холсты, вышли из комнаты.

— Может быть, я более сдержан, чем другие, — сказал Шолохов, — но это действительно все хорошо. Даже великолепно.

— Михаил Александрович, а что вам виделось, когда Мелехов переходил Дон? — снова вернулся Калинин к своему вопросу.

— Это, Толя, возле Семеновского, сейчас Калининского хутора.

— А лебеди тоже в тех местах были?

— Да… Лебяжий отсюда и пошел.

Уже провожая нас на крыльце дома, Шолохов крепко пожал руку Щербакову:

— Спасибо вам, Борис Валентинович. Когда снова к нам?

— А я еще не уезжаю. Завтра снова на природу.

Затем мы встретились с художником в его студии, на этот раз вскоре после возвращения в Москву. Щербаков теперь показывал нам все, что было написано за оба приезда в Вешенскую.

Если в шолоховском доме не хотелось задавать художнику вопросов типа: как, почему, откуда пошло, что навеяло? — то в студии мы воспользовались такой возможностью.

— Как вы писали пейзаж «У хутора Лебяжьего»?

Щербаков взял со стола «Тихий Дон».

— Хочу напомнить вам строки, — сказал он, раскрыв книгу:

«А над хутором шли дни, сплетаясь с ночами, текли недели, ползли месяцы, дул ветер, на погоду гудела гора, и, застекленный осенней прозрачно-зеленой лазурью, равнодушно шел к морю Дон».

— Но вы же писали не по книге?

— Нет, конечно, но я очень хорошо помнил это место. И когда увидел в натуре, понял, как мне показалось, что видел и Шолохов. Вдали у горизонта в сиреневатой дымке обдонские холмы. Справа между двумя из них в широком логу хутор Татарский (так, по Шолохову, местные жители именуют сейчас Калининский). В этом месте лебединой шеей изгибается русло Дона. Дул ветер с востока, на небе ни облачка, жестко шелестели травы. Дон, вдали подернутый мелкой рябью, отливал серебром, а под яром зеленел изумрудом. Снизу слышался мерный плеск прибрежной волны… Около недели сидел я над Красным яром у хутора Лебяжьего с кистью в руках и бился над тем, чтобы передать ощущение необъятности донских просторов, опьяняющей чистоты воздуха и той сдержанной, даже несколько суровой нежности, столь характерной для могучей и привольной донской земли. Как получилось, судить не мне.

— Как получилось, вы слышали в Вешенской. Я думаю, хороший подарок вы сделали всем любителям литературы, воспроизведя дом, в котором родился Михаил Александрович.

— Это очень не просто — писать такие дома. Они обычно уже всем известны по фотографиям… Что можно прибавить?

— А что вы прибавили?

— Опять судить не мне.

— И все же?

— Если ехать из Вешенской на Миллерово и на семнадцатом километре свернуть влево, то, проехав совсем немного, попадешь в хутор Кружилинский. Ничем особенным эта местность не привлекает. Если б не протекала через хутор сквозь заросли камышей извилистая Черная речка под склоненными над водой ветками, то и вообще не за что было бы зацепиться глазу. Но разве в данном случае дело в красоте пейзажа?

Инструктор райкома партии Петр Прокопьевич Крамсков, сопровождавший меня, еще не въезжая в хутор, остановил машину и указал налево:

— Вот дом, в котором родился Шолохов!

Я увидел небольшую, под камышовой крышей хату, за палисадником несколько фруктовых деревьев, тополей и акаций, а за ними — степь. Машина ушла, я остался один со своими мыслями и этюдником. Из калитки вышел мальчик лет шести и медленно пошел на меня. Этого мальчика я и набросал, как он был — в синей курточке, все время переносясь воображением к началу века.

— А ветряк? Откуда у вас появился ветряк? Я что-то в районе Вешенской не припомню такого. Правда, до войны встречал их здесь…

— Я тоже думаю, что встречали. В районе Вешенской не видел, это правда. По-моему, как этнографическую редкость встретил где-то возле Белой Калитвы. Но, собственно, какая разница, где я его встретил. — И Щербаков снова потянулся к «Тихому Дону». — Это из третьей книги:

«Выше хутора, на взгорье, доступный всем ветрам, стоял старый ветряк. На фоне надвигавшейся из-за бугра белой тучи мертво причаленные крылья его чернели косо накренившимся крестом».

Художник отложил книгу.

— Однажды на старом «газике» мы ехали по обдонской дороге вверх от Базков. Начинало смеркаться, небо у горизонта пересекалось стрельчатыми облаками, за которыми все ярче разгорался заревой костер. Обычно такое длится лишь несколько минут. Начинают гаснуть краски, менее звучными, глухими становятся силуэты деревьев, и дорога уже едва отличается от седых, полынных троп, только четким силуэтом на фоне неба рисуется старый ветряк да крыши казачьих куреней. Может, в данном случае это было в моем воображении, но это было… Вам не нравится мой ветряк?

— Как же мне может не нравиться донская история?

— А как вы относитесь к «Алешкиной балке»?

— Но почему «Алешкина»?

— На Дону все имеет свою историю. Как-то в разговоре с Михаилом Александровичем я спросил, не имеет ли названия балка, что начинается у Белой горы, на краю Базков. «Как же не имеет? Это Алешкина балка. В молодости я исходил ее вдоль и поперек. Куропаток там было! Ниже Базков Панова балка, а эта Алешкина!» — ответил мне Шолохов. Когда я вспоминаю историю донского края, она перекликается в моем воображении с этими крутыми обрывами. Будто раскололась земля от страшного удара в грудь… Мне самому эта работа очень нравится. Зеленеют местами склоны, ухватились за землю кустарники крепкими корнями, укрепился на осыпи дубок, а выше шелестит под ветерком разнотравье, седая низкорослая полынь, и степной страж — татарник покачивает мохнатыми малиновыми головками.

Жена во время работы читала мне главы из «Тихого Дона», и как-то до иллюзии ощутимы были звуки человеческих шагов и топот копыт по сухой, затвердевшей земле.

— А если вернуться к вашей золотой прошлогодней осени? К прекрасному пейзажу, где на закате виднеется Вешенская?

— Это примерно