Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

Вокруг открыто тенденциозной поэзии Маяковского шла борьба, завуалированная фарисейски соболезнующими вздохами о «потере формы», и особенно наглядно было видно, куда шло направление главного удара. Наносились удары по таким непревзойденным и поныне вершинам, как поэмы «Хорошо!» и «Владимир Ильич Ленин». Ведь известно, что некоторые поэты, формой стиха пытавшиеся следовать поэзии Маяковского, никогда не были подвергнуты столь сокрушительным критическим ударам. Таких ударов не было потому, что содержание их поэзии не поднималось до вершин содержания поэзии Маяковского.

Даже железобетон не выдерживает столь тяжелых ударов. Железобетон разрушается. А Маяковский был человек. А человеку и поэту мешали работать, так как удары шли по позициям, которые всю жизнь отстаивал Маяковский.

Поэтому так понятны думы и чувства читателей, которые и сейчас скорбят о поэте и человеке, считавшем себя заводом, вырабатывавшим счастье. В число многих написавших в редакцию об этом, может, наиболее выразительно написал геолог из Якутска И. И. Куклин: «У нас написано и опубликовано много воспоминаний о поэте, но они повторяют друг друга, вместо того чтобы дополнять. Слишком много «близких друзей» развелось у поэта через двадцать — тридцать лет после его смерти.

Пора снять с поэта многопудовую бронзу, отодвинуть «гром» «трибуна» — показать человека «из мяса всего», показать его нежную, человеколюбивую душу.

Я хочу

          быть понят моей страной,

а не буду понят, —

                             что ж,

по родной стране

пройду стороной,

как проходит

                    косой дождь.

Мы в долгу перед памятью поэта. Мы разделяли его на части: принимали одно и отбрасывали другое. Ему уже не больно — больно памяти о нем. Он хотел, чтобы его восприняли и поняли целиком. Он тяжело переживал, что его не всегда понимали при жизни. Он не хотел быть ни бронзовым, ни трибуном. Он хотел, чтобы в нем видели человека.

В том и заключается его трагедия, что очень чувствительна и легко ранима была душа, а многие этого не понимали, не хотели понимать.

В том и заключается его жизненная сила, гигантская сила, что он был человек не со стальными, а обыкновенными человечьими нервами, не с железным, а по-детски доверчивым и мягким сердцем. Огромная воля давала ему силу, предельное напряжение мыслей и чувств возвышало его, поэтому он казался неуязвимым, поэтому он и не выдержал.

Кто видел всю глубину его души? Разве только мать, сестры, близкие друзья да еще немногие люди.

Маяковский требовал признания талантливых поэтов при их жизни, требовал просто человеческого внимания к ним, тепла. Забота о талантах усиливала нетерпимость к бездарностям. Принципиальность и прямота обходились дорого. Покоя не было. Сплошная борьба. Борьба за лучшую жизнь, борьба за любовь, борьба за справедливость… А в живую, человеколюбивую душу часто летели плевки. «Уставал отбиваться и отгрызаться».

Таким я вижу Маяковского и хочу, чтобы многие его увидели, особенно молодежь. Увидели бы его красоту человеческую».

К сожалению, этого не понимали многие критики и те люди, кто неизвестно по какому праву пытался присвоить монопольное право на владение памятью и бесценным литературным наследством Владимира Маяковского.

Жизнь любого человека сложна. Человек не живет по заранее спланированной схеме. У одних жизнь бывает проще и ясней, у других пересекается многими, подчас трагическими событиями. Жизнь большого, великого поэта, его творчество не могут принадлежать отдельным людям. Долгие годы неприятно было смотреть, как некоторые люди пытались любыми способами закрепить свои «права» на творчество Маяковского, узурпировать каждую строчку, каждое стихотворение поэта, обратив это узурпирование в свою пользу, любую — моральную или материальную.

Маяковский был суров и бескомпромиссен со своими идейными противниками, где бы это ни было — на вечерах, дискуссиях, в статьях, стихах и пьесах, но Маяковский был добр и доверчив к людям. Он был бесконечно нежен к своей матери Александре Алексеевне, удивительно скромному человеку, к сестрам Ольге и Людмиле. Но он был добр и к тем, кто, словно бы заботясь о нем, пытался отодвинуть его от жизни, связать цепким, нелегким бытом. Что же, он был человек, и ничто человеческое не было ему чуждо…

Можно только удивляться его мужеству, его поэтическому подвигу, совершаемому каждодневно, в обстановке, когда литературные шавки буквально висели на нем, терзая его в клочья. Но он был предан революции, предан делу Коммунистической партии, предан строительству социализма.

Время —

             начинаю

                          про Ленина рассказ… —

писал Маяковский, поэтически открывая миру неповторимый образ Владимира Ильича Ленина.

В этой поэме первым словом было «время». Маяковский очень хорошо понимал и чувствовал время, время Советской власти. Он был в центре своего времени, он сжился с ним, чувствовал себя его хозяином, потому что это было время Маяковского. Поэтому Маяковский и принадлежит советскому времени, он неотделим от него. Маяковский весь, все сто томов его партийных книжек принадлежат нашему народу, с которым он мерз и голодал, с которым привык смотреть на буржуев свысока.

С этого «высока», раз и навсегда определив свое место в жизни, он без каких-либо компромиссов мог воскликнуть: «Тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас».

Поэтому Маяковский принадлежит Коммунистической партии и своей родине, которой отдал свой потрясающий по яркости и самобытности поэтический талант.

Поэтому Маяковский и его поэзия принадлежат мировому революционному движению, всем пяти материкам, где на множестве языков звучат его стихи.

Смешно сказать, в то время, когда некоторые критики объявляли Маяковского «непонятным», его стихи уже переводились и читались в десятках стран.

Маяковский хотел, чтобы к штыку приравняли перо. Его перо, его поэзия стали действенным оружием в борьбе за революционное преобразование мира.

Время Маяковского вечно, потому что он выражал самые передовые идеи нашего века, идеи революции, идеи коммунизма.

Пускай

           за гениями

                            безутешною вдовой

плетется слава

                       в похоронном марше —

умри, мой стих,

                       умри, как рядовой,

как безымянные

                         на штурмах мерли наши!

Наши! Да, для Маяковского те, кто умирал на штурмах старого мира, всегда были наши. Он и на это был готов — на смерть своих стихов. Но здесь поэт уже не властен. Стихи Маяковского в строю, весь его строчечный фронт, каждое слово поэта.

Нет, Маяковский не был одинок! Может быть, он и не всегда знал об этом. И в годы его жизни миллионы людей учились советскому патриотизму по стихам поэта.

И сейчас, как свидетельствует жизнь, поэзия Маяковского близка и дорога поколениям последнего времени.

Поэзия Маяковского жила,