Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

предыдущих фильмах Юлии Солнцевой, поставленных по литературным материалам Довженко, полное проникновение в образный строй довженковской кинопрозы, прозы, в которой прочно слит дух реализма с революционной романтикой. Фильм «Золотые ворота» — не цепь хорошо смонтированных эпизодов из фильмов, а духовное раскрытие сокровенных замыслов Довженко, отмеченное единым, совпадающим полностью с истоками, взглядом на жизнь и искусство.

Мы знаем, что путь Довженко был насыщен борениями мыслей и чувств, не всегда завершенных замыслов, над развитием и совершенствованием которых Довженко работал до последнего дня своей многотрудной, беспокойной жизни. Довженко искал пути к созданию близкой ему по духу, я бы сказал, обобщенной комедии. Он сам говорил: «Великое дело смех и веселье. Когда народу в чем-нибудь трудно, если есть талант, можно сделаться шутом и крутиться перед ним колесом, чтобы развеселить, развлечь его.

Это великая правда, и подлинные художники где-то несут в своих душах эту готовность… Как бы мне хотелось сделать веселую комедию. Ведь в кино, я хорошо помню это, пошел я много лет назад с единственной целью — делать комедийные фильмы». И дальше: «Любовь к комедии — неосуществленная мечта жизни».

В фильме эпизоды не осуществленного при жизни Довженко комедийного фильма «Царь». Все это снято щедрыми мазками, крупным планом, сочно, как и могло быть сделано самим Довженко.

Фильм, созданный Юлией Солнцевой, является впечатляющим памятником Александру Довженко. Уже нет художника, но осталась летопись его трудов и раздумий: фильмы, сценарии, рассказы, сокровенные дневники, из которых возникают черты человека, рожденного в простой украинской хате, всеми корнями связанного со своей землей и своим народом; художника глубоко национального и вместе с тем по духу своему интернационалиста, вложившего в уста любимого им Щорса знаменательные слова: «…Пройдут года, завершится революция, и заживут люди-братья на земле, сколько же сказок о нас перескажут, сколько песен о нас пропоют! Тихими вечерами да зоряными ночами где-нибудь под Черниговом, над прекрасной нашей Десной, будут петь интернациональные хлопцы с дивчинами…»

Восхищаясь созидательным трудом на родной ему земле, причисляя себя к вечным труженикам этой земли, Довженко мечтал о золотых воротах коммунизма: «Юность мечтает выстроить их посреди степи и чтобы сквозь них текли воды Днепра по степям Украины…»

Великий, подвижнический труд Александра Довженко вошел в эти Золотые ворота.

1970

СОЛНЕЧНЫЕ ПРОСЕКИ

У каждого из нас создается свое собственное впечатление о тех, кто когда-то поразил твое сердце книгой, музыкой, картиной. И, пожалуй, самые сильные впечатления — давние, относящиеся к молодым годам. Если они остались, даже пусть не в деталях или мелких подробностях, а обобщенно, как сгусток эмоций и мыслей, — значит, это было действительно явление не из общего ряда, а самостоятельное, не похожее на другие. У каждого из нас есть такие зароненные в сердце с детства или юности зерна искусства, давшие уже позже зримые плоды образа. Советский кинематограф, что называется, с первых своих шагов оставил в памяти такие явления, прошедшие проверку временем.

Какие бы фильмы я ни смотрел прошедшие десятилетия, а все в зрительной памяти передо мной широкая украинская степь и посреди нее — почти мифическое зрелище — высокоподнятый на носилках сраженный батько Боженко… Или колосья золотого поля, которое вобрало в себя емкое название «Земля». Или два кровных врага, встретившихся для последнего расчета, два старых друга, ставших по разную сторону эпических высот времени, из «Аэрограда». Все они перед глазами, и, кажется, я видел все только вчера, ничто не отделяет меня от этого первого потрясения — ни годы, ни события времени, ни само время. Я не знаю, где я все это видел, в каких условиях, кто был со мной рядом, но виденное помню и ощущаю постоянно.

И, конечно, у меня возникло свое представление о художнике, создавшем эти произведения. Да, да, это неторопливый, мало разговаривающий и много думающий человек. Человек, впитывающий в себя все, что определяет жизнь людей, их страсти, сильные характеры, их привязанность к земле, по которой они привыкли ходить с малолетства, их увлечения и горькие заблуждения, порой приводящие к роковому концу. Он не объективист, не поддается малодушному компромиссу со своей совестью для того, чтобы умалить сильные стороны врага или чрезмерно увеличить образ того, кто ему дорог, в ком есть и частица его собственной души, клокочущей, словно лава. Он романтик, но не витающий над землей, а стоящий на этой грешной и чистой земле плотно, словно навеки прирос к ней. Характеры его героев обобщены и в то же время предельно конкретны, каждый из них имеет свой взгляд и свой голос…

Наверно, к этим выводам приходишь не сразу, особенно если не встречался с этим художником на жизненных дорогах. Но когда б они ни приходили, они приходят. И, переступив рубеж времени, вдруг начинаешь понимать, что все, что ты видел на экране в данном случае, является не просто кинофильмом, но и книгой, и музыкой, и картиной одновременно.

Все эти мысли пришли ко мне не сразу. Годами они формировались в размышлениях о литературе и искусстве. И тот первый миг, когда я увидел Александра Петровича Довженко вблизи, вдруг даже как будто стушевал это огромное впечатление от того, что я ранее видел на экране. Просто сидел за одним из редакционных столов редакции газеты «Известия» седой человек в очках и внимательно читал сверстанную полосу. Он был сосредоточен и не обратил ни малейшего внимания на журналиста в военной форме, заглянувшего в комнату, в которой и этот журналист обычно так же сидел за тем же столом и так же вычитывал свои материалы. Но это было не совсем так же… Что-то напомнило все же один из появившихся в довоенной прессе снимков этого человека. Только до войны лицо его было хотя и серьезным, но не таким сосредоточенным и суровым. И до этой встречи я уже читал на страницах «Известий» выступления Александра Довженко. Читал и удивлялся редкостной компактности мысли, сбитости характеров, своеобразности речи героев Довженко, в эти военные дни как бы переселявшихся с экрана на газетные полосы. Так мы впервые встретились с Александром Петровичем. Я бродил по коридору с влажной еще, только что тиснутой полосой, где стоял какой-то мой материал… И вдруг дверь комнаты открылась, и Довженко вышел в коридор.

— Я занял ваше место? — спросил он глуховатым голосом. — Вот сидел и думал, нет ли чего лишнего в написанном. Каждый раз так… Каждый раз… Пожалуйста, — вдруг сказал Довженко, через открытую дверь указывая на освободившийся стол.

Потом встречи в редакции повторялись неоднократно. Много раз мы выходили вместе на Пушкинскую площадь навстречу