Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

…И они расстаются. Расстаются, чтобы встретиться уже на том счастливом этапе войны, когда наша армия перешла в наступление.

Расстаются, чтобы встретиться, но уже на пепелище Олесиной хаты, встретиться и снова расстаться, ибо Василь со всей армией шел в наступление.

Я привел столь большой диалог из первой встречи Василя и Олеси, чтобы читатель почувствовал неповторимый аромат довженковской речи. Очень трудно пересказывать Довженко, его надо слушать и слышать. Его произведения все на мысли, на думе, на каком-то особом, удивительном словосочетании.

Большое место в фильме занимает Петро Чабан. Бывший председатель колхоза, он оказался со своими односельчанами на родной земле, занятой немцами. У оккупантов свои заботы: им нужен хлеб, мясо, масло; нужны рабочие руки. Но для этого нужны еще и те, кто служил бы немцам. Найти таких, оказывается, не просто. Никто из села не желает быть старостой. Стоят по пояс в холодной воде селяне под дулами автоматов. Стреляют немецкие солдаты в воздух. Уговаривает офицер Людвиг Крауз — избирайте старосту. Пока уговаривает… И тогда селяне просят Петра Чабана: соглашайся, соглашайся, Петро, иначе погибнем все.

И Петро соглашается… Соглашается, но делает свое дело. В момент, когда должны угнать в Германию двести человек молодежи, он посылает нарочного с письмом к партизанам, чтобы они перехватили молодежь и уничтожили немецкую охрану. Все происходит так, как задумал Петро Чабан. Партизаны уничтожили двести сорок немецких солдат и офицеров. Но Петро Чабан арестован. Его должны казнить. Он гордо говорит Краузу, спрашивающему об уничтоженных врагах:

— Да. Это тоже моя работа.

Последняя ночь в лагере. У проволоки Петро Чабан. К нему пробирается с куском хлеба односельчанка Левчиха. Возле самой проволоки она падает, срезанная автоматной очередью предателя, полицая Заброды, давнего врага Петра Чабана.

Возле проволоки оказывается и Заброда. Он доволен. Он с нетерпением ждет завтрашней казни Чабана.

— Хорошо поет недоля — по себе знаю. Я вот тоже пел по ночам в Сибири. Ох, как еще пел! И откуда только голос брался? Бывало, все люди плачут. Сегодня не мешало бы и тебе затянуть что-нибудь, слышишь? — говорит Заброда Чабану.

— Подай хлеб! — глухо приказывает Чабан.

— Покушать захотелось? Давно пора что-нибудь там перед смертью…

— Ты убил?

Заброда хватает Чабана за грудь.

— Пусти меня!

— Не хрипи!

— Пусти!

— Тихо!

— Пусти… меня… гитлеровский пес! Пусти, псина немецкая! — И оттолкнул Чабан Заброду.

— Запро-сил-ся, гад! Вот вытянут завтра из тебя все жилы, нарежут красных звезд из твоей проклятой шкуры. Сам буду резать! Слышишь! На колени упаду перед офицером — попрошу. Сам… Сам…

— Слушай, враг, ты же человек — подумай!

— Эти слова я тебе говорил, когда ты меня в Сибирь высылал.

— То было наше внутреннее дело, а сейчас родина гибнет… — говорит Чабан.

— А что мне родина?

— Все! Слушай, иуда, нечистая сила, неужели тебя породила земля наша!

— А-а-а!

— Ты подай хлеб! Хлеб подай! Слышишь? Я не буду есть его — я его поцелую!

— Не подам! Не подам! Вот, — истошно кричит Заброда и топчет ногами хлеб. Топчет и в злобе не замечает, как оказывается возле проволоки.

Нечеловеческим усилием Чабан хватает за горло Заброду, рвет проволоку… И душит проволокой иуду.

И вот уже автомат в его руках… И он срезает немецкого офицера… И поднимает заключенных… И они рвут проволоку… Падают под выстрелами, но многие вырываются на свободу, к партизанам. И это снова и снова Довженко. Даже голос Петра Чабана, которого играет Евгений Бондаренко, чем-то очень похожим напоминает чуть хрипловатый голос самого Довженко. Нет возможности ни пересказывать, ни воспроизводить отдельные сцены и эпизоды фильма, ибо весь фильм такой от первых до последних кадров.

Потрясающа по трагической силе история подвига Татьяны Чабан, укрывшей двух тяжело раненных русских летчиков. Все она делала, чтобы выходить их, но обнаружили немецкие солдаты летчиков и вытащили из хаты. Татьяна пытается спасти их, кричит, что они сыновья ее. Она бросается к летчикам, чтобы умереть вместе с ними, но ее отталкивают. «Прощай, матушка! Спасибо!» — говорит один перед смертью. «С такой матерью и умереть не страшно!» — шепчет другой.

Летчиков расстреливают, Татьяну Чабан вешают на дереве возле ее родного дома.

Глубоко, по-своему играет Зинаида Дехтярева роль Татьяны Чабан. «Дети мои», — произносит она последние слова, надевая сама петлю на шею, и бросается вниз. Образ матери — один из самых впечатляющих в фильме. Так же хорошо играют молодые актеры. Чистота, цельность молодых натур удивительно естественны, являются их характером.

Запоминаются в фильме Светлана Кузьмина в трагической роли Христи, Сергей Плотников в роли Заброды и Янис Мелдерис в роли немецкого офицера Людвига Крауза. Да и весь актерский ансамбль, несмотря на то что в нем не так-то уж много известных в кинематографии актерских фамилий, удивительно слажен, образы жизненны, в них нет актерского наигрыша, чрезвычайно опасного для фильмов, где все по жизни, все правда.

Фильм снят вдохновенно. Оператор со всей группой операторов дает зрителям возможность насладиться изумительными пейзажами Украины. Радуют глаз неяркие, словно подернутые трагической дымкой земные картины. Прекрасно сняты эпизоды сражений, в которых не только танковые и артиллерийские бои, но и бережно сохраненная для зрителей психологическая глубина характеров бойцов. А как монументальны последние кадры фильма — колонна Советской Армии, идущей в наступление! Несметна эта колонна в матово поблескивающих под летним солнцем касках. Колонна, словно слитая с землей, с широкой сторожкой степью. Картина суровой правды эпических, действительно незабываемых сражений Великой Отечественной войны.

А теперь о самом главном в этой картине — о режиссерской работе Юлии Солнцевой. Всякий раз, когда мы в последние годы знакомимся с фильмами, созданными Солнцевой на литературном материале, оставленном Александром Довженко, мы невольно удивляемся мужеству, широте диапазона каждого фильма. Иногда, видимо, в порядке поощрения режиссера мы слышим — это сама Солнцева… Да, конечно, сама Солнцева! Это она, если можно так сказать, создает произведения, меньше всего похожие на инфантильные «дамские» фильмы, которые в немалом количестве выпускают у нас в расчете на носовые платки режиссеры, носящие мужские фамилии. Все, что сделано Юлией Солнцевой, — это самостоятельно и вряд ли будет повторено другими. Но для того, чтобы так снимать, надо так видеть мир. Надо так чувствовать гармоническое звучание жизни, видеть ее жизнеутверждающее и вместе с тем трагическое начало. Малейшее облегчение темы грозит резонерством. Это особенно опасно в тех случаях, когда может быть неправильно понята и истолкована художественная структура довженковского творчества. Юлия Солнцева удивительно цельно и последовательно