Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

— Я и писал эту роль, надеясь, что Веру Николаевну увлечет она.

— Не ошиблись, — сказал Довженко и попрощался.

…Так и остался он в памяти — высокий, седой, сосредоточенный, словно хозяин всего, что рождала и будет рождать земля, шагающий неторопливо по солнечным просекам далеко, далеко…

ТРИБУНА ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ

ЦЕЛЫЙ РУССКИЙ ТЕАТР…

Ведь мы к сценическому искусству едва ли не самый способнейший в мире народ.

Островский

До Островского на небосводе русского театра и драматургии ярко и самостоятельно сияли имена Грибоедова и Гоголя. Герои их были несходны, но при всей несхожести конечный итог размышлений об окружающем их обществе, как это ни странно — но если вдуматься в существо этих размышлений, выраженных в каждом случае по-своему, — был почти тождествен. Чацкий, давая сокрушительную и горькую оценку обществу, выпадал, не вписывался в это общество. Хлестаков прекрасно вписывался, чувствовал в нем себя как рыба в воде, но тем не менее, не претендуя на обобщения, исходя, казалось бы, из случайного опыта, дал не менее уничтожающую характеристику власть имущим провинциального городка, во главе которого находился Городничий. Вспомним, что сказал Николай I после представления «Ревизора»: «Всем досталось, а мне более всех». Позже, у Островского, в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты» появится Глумов. Он окажется в чем-то повыше Хлестакова, и, конечно, он более реалистичен, чем Чацкий. Но злая характеристика, какую он дает обществу, уже ушедшему вперед от Чацкого и Хлестакова, будет по остроте не многим отличаться от того, что вложили в уста своих героев Грибоедов и Гоголь. Только сам Глумов посложней и, пожалуй, поопасней, чем его предшественники. Поопасней потому, что не столь максималист и романтик, как Чацкий, и не столь уж хлюст, как Хлестаков. Поэтому и расставаться с ним его патронам не так-то и хочется. Глумов — на тех же дрожжах, что и они, только при всей его вдруг проявившейся простоте умом повыше и взглядом позорче — видит дальше, чем те, кому поневоле Глумов служить должен. Но это будет позже… До Глумова на русскую сцену с появлением первой пьесы «Банкрот», получившей потом название «Свои люди — сочтемся!», вышли многообразные, тесно переплетенные друг с другом герои, где каждый или через одного плут и стяжатель, где корысть, власть денег подчиняют себе и любовь, и честность, и порядочность. Но путь этой первой обратившей на себя внимание пьесы Островского был нелегок. Написанная в 1849 году, многократно одобренная на читках, она была в марте 1850 года опубликована в журнале «Москвитянин»; Гоголь, присутствуя на одной из читок, весьма одобрительно отозвался о комедии молодого драматурга. А в том же марте, утверждая постановление Бутурлинского комитета о запрещении ставить на сцене эту пьесу, Николай I наложил и свою резолюцию: «Напрасно печатало, играть же запретить». Видимо, тень гоголевского «Ревизора» витала над одной из первых пьес Александра Островского. Так началось мученическое служение драматическому искусству художника, который потом, в итоге потрясающей по трудовому напряжению творческой отдачи всех мыслей и чувств, создаст свой великий, национальный по духу и форме театр.

Нет, и с самого начала это не были забавы человека, познавшего на судебной службе все неприглядные стороны бытия своих будущих героев. Обращаясь к начальнику московской цензуры В. И. Назимову, Островский писал:

«Главным основанием моего труда, главною мыслью, меня побудившею, было: добросовестное обличение порока, лежащее долгом на всяком члене благоустроенного христианского общества, тем более на человеке, чувствующем в себе прямое к тому призвание. Такой человек льстит себя надеждою, что слово горькой истины, облеченное в форму искусства, услышится многими и произведет желанное плодотворное впечатление, как все в сущности правое и по форме изящное… Согласно понятиям моим об изящном, считая комедию лучшею формою к достижению нравственных целей и признавая в себе способность воспроизводить жизнь преимущественно в этой форме, я должен был написать комедию или ничего не написать… Мне хотелось, чтоб именем Подхалюзина публика клеймила порок точно так же, как клеймит она именем Гарпагона, Тартюфа, Недоросля, Хлестакова и других».

Письмо письмом, объяснения объяснениями, но немедленно после резолюции Николая I в секретном отделении канцелярии московского генерал-губернатора заводится «Дело о литераторе Островском», устанавливается секретный жандармский надзор над ним. А вскоре Островский в связи с этим увольняется в отставку.

Нет, не по ковровой дорожке был начат путь драматурга. Только через много лет, уже после колоссального успеха ряда пьес, в том числе пьесы «Бедность не порок», появится на сцене комедия «Свои люди — сочтемся!».

В 1854 году Островский познал счастье художника, идеи и чувства которого нашли горячий отклик у зрителей. На сцене Малого театра 25 января состоялось первое представление комедии «Бедность не порок». Актер и известный рассказчик И. Ф. Горбунов вспоминает: на слова Островского, прозвучавшие со сцены из уст Прова Садовского «Шире дорогу: Любим Торцов идет!» — один из зрителей, учитель русской словесности, воскликнул: «Шире дорогу: правда на сцену пришла. Любим Торцов — правда. Это конец сценическим пейзанам, конец Кукольнику. Воплощенная правда выступила на сцену, и вам, молодые люди, предстоит впереди чрезвычайное множество высоких художественных наслаждений, — приготовьтесь!»

В московскую театральную жизнь вошел художник, целиком насыщенный глубоким чувством, герои которого говорили народным языком; драматург, отлично познавший характеры тех, с кем ему приходилось ежедневно и ежечасно общаться…

Значительно позже, почти на склоне своей творческой жизни, он напишет: «Каждое время имеет свои идеалы, и обязанность каждого честного писателя (во имя вечной правды) разрушать идеалы прошедшего, когда они отжили, опошлились и сделались фальшивыми. Так на моей памяти отжили идеалы Байрона и наши Печорины, теперь отживают идеалы 40-х годов…»

Это чувство — философия времени — сопутствовало Островскому все его нелегкие годы. Именно тогда, когда Островский все больше становился судьбой и внутренней сущностью Малого театра, в самом Малом театре вокруг имени драматурга — а точней, вокруг его драматургии — клокотали страсти и борения; и не так сразу и не скоро он был признан теми, кто сам писал первые страницы славы театра, рожденного как очаг всей новой русской культуры, как первый русский университет всего через полтора года после рождения Александра Островского. Даже великий Щепкин не сразу признал его. Уже на склоне лет и не на сцене Малого театра Щепкин сыграл Любима Торцова. Все тот же Горбунов, будучи очевидцем знаменательной встречи, так рассказывал о ней: «В конце своей славной жизни, года за три или за четыре до своей смерти, ветеран-художник протянул руку примирения Любиму