Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

словно бы чувствует то, что происходит за прочными стенами, на той сцене, которая вместе с ним, его гигантскими усилиями создала этот театр. Островский словно бы смотрит из-под тяжело нависших каменных бровей на племя младое, незнакомое, бурно текущее мимо него, только изредка тревожась, чтобы в его театр, на его сцену не проникли современные тарновские и крыловы, как в те далекие времена, так и сейчас своими изделиями бросающие тень на великое русское драматическое искусство…

Идут годы, а он — как страж, как Заведующий репертуаром всех наших театров, — погружен в глубокое раздумье возле своего театра, который мы уже давно привыкли называть про себя его именем.

Именем великого русского драматурга Александра Николаевича Островского.

1973

ВЫСОКАЯ ТРИБУНА

Для каждого из нас театр начинался по-своему. И даже, наверно, для каждого — очень издалека. Театр — это святилище, это трибуна мыслей и чувств. Зритель за один вечер проживает порой целую эпоху. Поэтому не случайно для тех, кто переступает порог театра, но не только как зритель, а уже и как автор, как один из главных соучастников театрального представления, порог театра является тем рубежом, переступая который он не только приносит опыт своей жизни в театр, но и сам в какой-то степени растворяется в опыте театра, принимая на свои плечи лучшие традиции данного театрального коллектива с особым, своим, неповторимым почерком.

Что такое для меня был Малый театр? Это не только десятилетия, которые терялись на рубежах различных социальных эпох, это прежде всего тот удивительный коллектив актеров, начинавших еще в начале прошлого века строительство Малого театра; тех, кому посчастливилось играть и создавать образы, рожденные пером, сердцем и мыслью великого Островского. Конечно, ни один театр никогда в истории еще не оставался все время на одном уровне. Бывают свои огромные взлеты, свои потери и свои протори. Не избежал их и Малый театр. Но это, как правило, бывало в те годы, когда на сцену театра по разным каналам пробивалось ремесленное мелкотемье, драматургия, состряпанная руками посторонних не только театру, но и современной жизни людей. И все же это частности.

Именно здесь звучал Островский. Звучал Гоголь, звучал Грибоедов, великие драматурги и мыслители. Здесь начинал Щепкин. Здесь звучали голоса Мочалова и Садовского, Южина и Ленского, голоса Садовской и Ермоловой, Яблочкиной и Пашенной. И тем, кто прошел многие годы вместе с Малым театром, невольно вспоминается все то, как и ты входил в это удивительное здание, у порога которого как бы сумрачно поглядывающий на современников молча сидит Александр Николаевич Островский — вечный страж и хранитель традиций великой русской театральной культуры.

А что значило для еще сравнительно молодого драматурга переступить порог этого театра? Для меня это было очень много. Вторая моя пьеса — после поставленной в Театре имени Моссовета пьесы «В одном городе» — «Московский характер» также была поставлена Юрием Александровичем Завадским и В. Ваниным в Театре имени Моссовета.

Некоторое время назад этот период не больно ответственные за написанное театральные критики пытались изобразить, как сплошной разгул бесконфликтности в драматургии. Это далеко не соответствует истинному положению вещей, ибо в те времена драматургия жила полнокровной жизнью и, в частности, Малый театр являлся средоточием и трибуной лучших советских драматургов, вошедших в историю советского театра своими реалистическими страстными драмами и комедиями, повествующими о днях нашей жизни. Это были пьесы Бориса Лавренева, Леонида Леонова, Бориса Ромашова, Александра Корнейчука, Николая Погодина, Георгия Мдивани… Именно в этот период главный режиссер Малого театра Константин Александрович Зубов и тогдашний директор театра Леонид Евгеньевич Шаповалов обратили внимание на мою пьесу «Московский характер».

Можно было понять все мои волнения, когда однажды я оказался на заседании художественного совета Малого театра и в присутствии корифеев театра читал «Московский характер». Помню, я особенно волновался из-за того, что пьесу мою слушал Леонид Максимович Леонов.

Сейчас уже не имеет значения, кто и как об этой пьесе говорил. Но для истории театра имеет значение, что попала она в руки одного из самых крупных, умных и талантливых режиссеров советского театра Алексея Денисовича Дикого. В моем представлении Алексей Денисович был целой эпохой в театре. Оглядываясь на конец 40-х (криминальных, с точки зрения все тех же критиков) годов, я вспоминаю, как бережно репетировал Дикий «Московский характер». Несколько лет назад в воспоминаниях Дикого я прочел строки об этом. Сейчас только могу пожалеть о том, что сам я в силу своей занятости, пожалуй, робости, не так уж часто находился во время репетиций в Малом театре. Но тогда — и это осталось у меня навсегда — меня особенно волновало, до глубины души, удивительно внимательное отношение Алексея Денисовича к молодому драматургу, к тому, что он написал. Он говорил актерам, которые выражали сомнение по некоторым моментам в пьесе: «Как можете вы так говорить, ведь автор это принес из жизни. Вы знаете, где эта жизнь?»

А жизнь была рядом. Если б я не был в ту пору так тесно связан с коллективом комбината «Трехгорная мануфактура», то я, вероятно, никогда не написал бы образы ни председателя фабкома Гриневой, ни ее мужа Потапова, ни секретаря районного комитета партии Полозовой. Актеры Малого театра ездили на Трехгорку, были в цехах, беседовали с ткачихами, с партийными и профсоюзными работниками.

Сейчас я все это вспоминаю, как один из интереснейших эпизодов жизни и драматурга и самого театра. Где бы потом ни шла эта пьеса, у меня всегда были перед глазами образы, которые создали Елена Гоголева, Елена Шатрова, Елизавета Солодова, Александра Сальникова, весь мужской состав этого спектакля.

Не могу не вспомнить и удивительную работу Бабочкина, который поставил на сцене Малого театра одну из серьезных для меня работ — драму «Деньги».

И снова была читка в театре — величайший экзамен для драматурга. Когда я читал эту пьесу, все мне казалось, что сидевшая в первом ряду Вера Николаевна Пашенная недовольна тем, что я читаю. А один из центральных образов этой пьесы я писал словно бы примериваясь на нее — образ Шарабаихи, стяжательницы, цепко хватающейся за все, что можно прибрать к своим рукам. Мне все казалось, что не нравится Вере Николаевне, что я читаю. Я терял нить во время читки из-за этого. Потом, когда кончил чтение, она одной из первых взяла слово и сказала добрые слова в адрес пьесы. И, конечно же, я всегда буду помнить Веру Николаевну Пашенную, которая в какой-то степени для меня являлась связующим звеном от героинь, которых она играла в пьесах Островского. Это, безусловно, не Кабаниха из «Грозы», но все же