Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

class="p1">Островский отлично знал театр, дружил со многими актерами, в частности, особенно долго с Провом Садовским. Многие пьесы были написаны им специально для бенефисов крупнейших актеров и актрис. Он хорошо чувствовал сильные стороны актерских дарований и широко пользовался ими, тщательно выписывая те или иные роли. Привыкнув к тому, что драматург покладист и всегда готов идти навстречу просьбам актеров, некоторые из них обращали эту покладистость во зло, пренебрегая общей художественностью спектаклей. У Островского это вызывало в одном случае раздражение, в другом — едкий сарказм. Отвечая тому же Бурдину, переславшему драматургу письмо М. Г. Савиной, где она писала, что роли Евлалии в «Невольницах» и Реневой в «Светит, да не греет» не подходят ей по возрасту, Островский писал: «Роль Евлалии я писал именно для нее; я только ошибся на два года. Евлалия вышла замуж 25 лет и замужем 3 года, значит, ей 28 лет, а сама же Савина пишет, что ей 26 лет. Я писал для матерей нынешних актрис, чуть ли не для бабушек; если бы мне писать свои роли год в год, число в число их возраста, то мне нужно было бы при моем кабинете иметь консисторию, где бы хранились их метрические свидетельства, чтобы уж не ошибаться не только в годах, но и в месяцах их возраста. Ведь это, друг, потеха! В первый раз в моей многолетней драматической практике подобная история! Я писал для Косицкой, Васильевой, Бороздиных, Колосовой, и разговору об разнице не только двух, но и 5—10 лет никогда не бывало. Что же мне делать? Пьеса еще не обнародовала, я могу изменить лета, написать, что Евлалия шла замуж 23-х лет и замужем 3 года, значит, ровно 26 лет, или отложить пьесу на 2 года, когда и Марье Гавриловне будет 28 лет, значит в самую пору. Я и на то и на другое согласен».

Но это были не слишком больно ранящие Островского огорчения. На всем своем пути Островский сталкивался то с запретами пьес, то с пренебрежительным отношением к его драматургии в угоду псевдоисторической или легкой, «французистой» пошловатой продукции.

«Моя вещь не пропущена, а бездна вещей, совершенно никуда не годных, пропускается Комитетом. Что же это значит? Но допустим, что моя вещь слаба (чего допустить никак нельзя), разве мои прежние труды, мои 14 пьес, не ограждают уже меня от строгого приговора! Из всего этого, при самом беспристрастном взгляде, можно вывести только одно заключение и именно явное недоброжелательство ко мне Комитета. За что бы, кажется?» (1861 г.).

«…Всякий труд должен доставить хоть какое-нибудь утешение трудящемуся: труд драматический, не поставленный на сцену, есть труд потерянный, отказом в постановке моей пьесы я навсегда буду лишен возможности видеть одно из самых зрелых и дорогих моих произведений — плод пятнадцатилетней опытности и долговременного изучения источников» (1866 г.). Из письма по поводу постановки пьесы «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский».

«Поверь, что я буду иметь гораздо более уважения, которое я заслужил и которое стою, если развяжусь с театром. Давши театру 25 оригинальных пьес, я не добился, чтобы меня хоть мало отличали от какого-нибудь плохого переводчика. По крайней мере я приобрету себе спокойствие и независимость вместо хлопот и незаслуженного унижения. Современных пьес я писать более не стану, я уж давно занимаюсь русской историей и хочу посвятить себя исключительно ей — буду писать хроники, но не для сцены; на вопрос, отчего я не ставлю своих пьес, я буду отвечать, что они не удобны, я беру форму «Бориса Годунова». Таким образом, постепенно и незаметно я отстану от театра. Об этом моем твердом и непреклонном решении ты не говори никому, я и в Москве никому не объявлял. Театральное начальство может оскорбиться, считая мой поступок протестом (а я просто устал), некоторые любящие меня артисты могут огорчиться; а если будешь молчать, то пройдет год-другой, и дело уладится само собою, без разговоров» (1866 г.).

«Петербургский театр так меня подрезал, что я не знаю, как свести концы с концами. Что у Жулевой не пойдет «Дмитрий Самозванец», я так и ожидал; и в Москве он должен бы идти тоже в бенефис; и отказали по той же причине: нет ни декораций, ни костюмов. Каково положение! Две столицы, и ни в одной из них нельзя поставить русскую историческую или патриотическую пьесу за недостатком костюмов и декораций!

В русских казенных театрах русских костюмов нет! Зато Аверкиеву для пьесы «Смерть Мессалины» разрешен расход в 4000 руб. Пьеса пойдет не более 3—4 раз, а потом всю постановку брось. Хороша экономия!» (1879 г.).

В Москве Островский стал испытывать притеснения от нового управляющего Московских императорских театров В. П. Бегичева. Сочинитель безыдейных водевилей, вроде «Жар-птицы» и «Китайской розы», переводчик и передельщик пошловатых французских пустячков, Бегичев до этого был начальником репертуарной части этих театров. Ему претила драматургия Островского, и он всячески препятствовал постановке его пьес на сцене Малого театра, заполняя репертуар изделиями таких драмоделов-ловкачей, как К. Тарновский, В. Крылов, и им подобных. Островский хотя и не складывал оружия, обращаясь в различные государственные инстанции, но все больше понимал, что государственные, императорские, как тогда они именовались, театры заполняются макулатурой, а художественный цвет Малого театра вынужден или его покидать, или превращаться в жалких марионеток, играющих пошлые роли.

Получив неутешительный ответ на свою записку по поводу создания частных театров как единственной возможности сохранения передового реалистического русского театра, драматург в одном из писем Ф. А. Бурдину пишет: «Цель моей Записки иная: это доказать необходимость частных театров и показать, какими они должны быть, чтобы русское драматическое искусство не глохло. Если я этого достигну, я буду счастлив, тогда можно спокойно доживать свои последние дни и на казенные театры махнуть рукой. От них, по видимости, хорошего ожидать нечего… При Бегичеве театр будет в распоряжении Тарновского и Крылова, а мне придется просить себе хоть маленький балаганчик на стороне».

В последние годы своей трудной жизни Островский, больной и нуждающийся, на собственном опыте познавший зыбкость материального существования драматических писателей, много времени и внимания уделял созданию такой организации, которая могла бы в трудный момент подать писателю руку помощи, удержать от полной нищеты… На создание организации ушло много энергии и сил, но в конце концов такая организация, хотя и очень малоспособная, все же была создана. Кроме этого, Островский, будучи к тому времени председателем Общества русских драматических писателей, неустанно обращался в государственные органы с просьбой утвердить новое положение об оплате авторского вознаграждения драматургов, которое было ничтожно. Но и самое положение, несмотря на его относительную прогрессивность, лишь в самой малой мере