Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

снежному ветру — и какое-то расстояние шли рядом, похрустывая сапогами по льдистым в ту пору московским тротуарам. Тогда-то я и узнал о том, что Довженко, прервавший свой режиссерский труд на какой-то срок, тем не менее целиком был погружен в изображение того, о чем он сосредоточенно думал.

— Газета — это тоже экран, — говорил он, — если нет в настоящее время условий заставить своих героев физически двигаться, необходимо дать им возможность так выражать свои мысли, чтобы создавалось впечатление полной жизненной достоверности тех, кому ты на этот раз даешь счастливую возможность выразить и их собственные мысли и, конечно, твои… Мы неотделимы друг от друга. Я должен знать и предугадывать поступки своих героев в зависимости от их образа мыслей.

Навстречу шли прохожие. Изредка мы останавливались, и Довженко, словно бы заметив какую-то необходимую ему подробность, чуть прищурившись, смотрел вдоль мостовой.

Я и сейчас вспоминаю эти, крупные для газеты, полурассказы, полуочерки, а все вместе сплав довженковских размышлений на страницах газеты «Известия». И еще я помню его постоянные рассуждения о земле, которая мать всему, начало жизни, она и добрая, и недобрая в том случае, если ты сам с ней обращаешься грубо, не по-сыновьи…

Потом, уже после войны, появилась кинокартина «Мичурин». Как и все, что создавал Довженко, она рождалась нелегко. Этот волшебник природы, великий селекционер, как бы отрешенный от тягостей обычной жизни, старый человек, неутомимый искатель, Иван Мичурин вдруг обрел земное воплощение среди цветущих садов, половодьем разлившихся на тамбовских просторах. Я несколько раз видел этот фильм и всякий раз уходил потрясенный, как и после всех бессмертных довженковских фильмов; потрясенный величием духа мичуринского характера. Надо было быть истинным и очень земным поэтом, чтобы так крупно и сосредоточенно следить за движениями души, раскрыть эту ищущую душу, одержимость человека и ученого.

Вероятно, это произведение предполагалось не для легкого и шумного успеха. Не знаю, наверное, это очень ассоциативно, но где-то неотступно следовала за тобой мысль о тождественности образа Мичурина и его создателя. Невозможно было отрешиться от мысли, что в этот образ, в сущность этого образа вложена глубоко личная сердцевина, так естественно обращался художник со всем, что составляло основу фильма — любовь ко всему живому, презрение к смерти, гимн вечно развивающейся жизни. Наверно, сохранилось и закрепилось ощущение этой тождественности еще и потому, что в память врезались многие встречи с Александром Петровичем в Подмосковье, в дачном городке писателей Переделкино, где Александр Петрович построил необычную дачу. На краю дороги, оградой своей соприкасаясь с лесом, дом Александра Довженко и Юлии Ипполитовны Солнцевой меньше всего походил на дачу. Деревянный, просторный, с широкими окнами, с невысоким сельским частоколом, он был неотделим от образа самого Довженко. Уже очень скоро небольшой участок, примыкавший к дому, усилиями самого Александра Петровича и Юлии Ипполитовны превратился в цветущий сад. И это не просто эпитет. Сколько яблоневых и сливовых деревьев было высажено руками Довженко!

Совсем седой, неторопливо вышагивал он по просекам рядом с Юлией Ипполитовной, из-под густых бровей неодобрительно поглядывая на участки тех дачников-новоселов, что торопливо очищали территории своих дач от дубов и сосен, чтобы разбить на их месте цветочные клумбы и грядки для клубники.

Увидев как-то по случайности оставшийся безлесным участок Тихона Захаровича Семушкина, чьи немногочисленные книги он глубоко любил, Александр Петрович открыл калитку и зашел к Семушкину.

— Это неправильно, Тихон Захарович, — сказал Довженко.

— Что, Александр Петрович? — удивленно спросил Семушкин.

— Неправильно, что ваша земля, такая благодатная подмосковная земля, пустует.

— А тут вокруг деревьев много, — сказал Семушкин.

— Все равно неправильно… Земля не может пустовать. Люди, живущие на этой земле, не имеют права пренебрегать землей.

— Я подумаю, — растерянно проговорил Семушкин.

— Я уже подумал за вас… Я подарю вам яблони и сливы… А сажать и выращивать их вы будете сами. Вы готовы к этому?

— Готов, Александр Петрович.

— Я очень рад за вас, Тихон Захарович.

…И уже вскоре зацвели на участке Тихона Семушкина плодовые деревья.

Поздней осенью, когда золотая листва дружно летела на лесные просеки и еще теплое солнце заставляло сверкать все вокруг, на этих лесных просеках с непокрытой головой ходил Александр Петрович. Он шел неторопливой походкой, останавливался, словно прислушиваясь к лесному шороху и пенью птиц, потом шел дальше и снова останавливался, и глаза его в эти мгновения блестели какой-то особой глубокой родниковой чистотой. О чем он думал? О себе? О еще несовершенном? Или о том, что уже было сделано?

Его манили широкая степь, просторы: он уезжал к ним и снова возвращался сюда, в подмосковный лес. Больное сердце требовало лесного воздуха, тишины и покоя. Но разве были доступны ему тишина и покой? Разве мог он жить в отрыве от большой, насыщенной до предела исканиями и подвигами жизни?

Кто из нас забудет, что первое слово в нашей литературе о покорении космоса было произнесено Александром Довженко? Не писателями-фантастами, не научными популяризаторами, а именно им, Александром Петровичем, с трибуны Второго съезда писателей!

Когда в Колонном зале Дома Союзов зазвучал его глуховатый голос, кто-то из сидевших рядом делегатов произнес:

— Довженко уже земли мало, тянет в небо.

То ли это было осуждение, то ли удивление, трудно сказать. Но всей своей мудростью глубоко земного человека Довженко сердцем и разумом почувствовал это веление времени, путь человека в космос… И уже потом, когда Юрий Гагарин совершал первый облет земного шара, вспомнились вещие слова Довженко.

Нет, он не был замкнут в себе, не заключен только в свои раздумья, он был пытлив и к работе своих друзей. Какая была для меня неожиданность, когда однажды, на одном из первых спектаклей моей пьесы «Деньги» в Малом театре, я увидел Александра Петровича и Юлию Ипполитовну. Для меня эта драма была в некотором роде особой. Я много ездил по Украине, Дону и Приазовью, прежде чем написал пьесу, в которой, как мне казалось тогда, столкнулись два человеческих начала: общественное и личное. Главные роли в спектакле играли Вера Николаевна Пашенная, Михаил Иванович Жаров, Николай Александрович Анненков — талантливейшие, самобытные актеры русской реалистической школы. Признаюсь, я смутился, увидев Александра Довженко в зрительном зале. Слишком высоким и взыскательным судьей был он для меня.

В антрактах я не подходил к Довженко, не желая вызывать его на оценки пьесы. Но вот окончился спектакль, и уже в фойе я все же, робея, подошел к Александру Петровичу и Юлии Ипполитовне.

— Густо, густо, — сказал Довженко. — Есть противоборства… Конечно, могут некоторые и не понять… Но это сразу, а все в жизни проверяется временем. Спасибо, — проговорил он,