Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

том, что у нас сейчас такое насыщенное событиями, действием время, что мы не имеем права, написав в начале пьесы два слова — «действующие лица», превращать их в бездействующих лиц. Это святая святых для драматурга и театра. При всем разнообразии жанров мы обязаны быть на высоте требований нашего времени.

В замечательной речи Леонида Ильича Брежнева на Совещании в Хельсинки были такие памятные слова: «материализация разрядки». Мне представляется, что сейчас от нашей драматургии и театра, от всех тех, кто имеет непосредственное отношение к советскому театру, требуется материализация подъема советского театра и драматургии на уровень, соответствующий духу нашего времени.

1976

ПОИСКИ ХАРАКТЕРОВ

Если говорить по-честному, то писателям очень трудно рассказывать о том, как они пишут. Не знаю, как кому, а мне трудно: не ровен час, займешься саморекламой. В самом деле, как мы пишем? Невольно вспомнишь Ильфа и Петрова, которые, отбиваясь от таких вопросов, отшучивались: один пишет, а другой ходит по редакциям устраивать рукописи. Очень сложно рассказывать о том, как ты пишешь. Проще говорить о том, почему ты не пишешь.

Источники, впадающие в литературу, так или иначе идут от жизни. Я не признаю, не понимаю и не принимаю литературу, делаемую по соображению. Жизнь, жизнь и жизнь. Постоянное обращение к жизни. Если я какой-то период времени оказываюсь оторванным от письменного стола, у меня резко падает настроение; кажется: все кончается, иссякает, уже трудно выбраться из этого состояния, хотя понимаешь, что ты еще далеко не весь освободился от многих прежних событий жизни, от раздумий, от многого того, что поразило тебя когда-то или совсем недавно, приковало твое внимание, с одной стороны, своей необычностью и, с другой — противоречивостью, одним словом, тем, что просится, обязательно просится на чистые листы бумаги.

Могу поделиться с читателями тем, как иногда не сбываются твои замыслы, а иногда, даже сбывшись, не становятся явлением литературы. В этих случаях существуют вещи парадоксальные, лишний раз подтверждающие мысль о том, что при всем примате факта, существовавшего или существующего в жизни, не каждый факт, не каждая существующая суть может стать явлением литературы и искусства. Да, это действительно так. Тысячу раз так.

Жизнь однажды свела меня с интересной супружеской парой. Он был замечательный человек, с честью прошедший годы войны, Герой Советского Союза, учился после войны, освоил одну из интересных профессий, стал директором крупного художественного комбината и много доброго сделал на этом комбинате. Жена его занималась научными изысканиями в той же самой области, что и муж. Работала на том же заводе, естественно, в подчинении у мужа. У них была милая, хорошая дочь. И вообще это была, на первый взгляд, идеальная семья, живущая без особых противоречий. Но у жены был сложный, я бы сказал, властный характер. Явление, в общем-то, бытующее в наше время, когда одна из особей женского пола вдруг решает, что все ее личные доблести и успехи и все доблести и успехи ее мужа безраздельно принадлежат только ей, а он — так, механический исполнитель ее воли.

История, в общем, банальная, но не совсем единичная. Зная материал, я и решил написать пьесу. Назвал пострашнее — «Варвара Волкова». Пьеса была поставлена в Театре имени Моссовета, с очень хорошими актерами. Главную роль играла Вера Петровна Марецкая. Все, казалось бы, говорило о том, что спектакль должен иметь успех: была конфликтная ситуация, центральную роль играла такая великолепная актриса, в спектакле были заняты и другие превосходные актеры этого театра. Премьеру театр выпускал на гастролях в Днепропетровске. Затем театр вернулся в Москву. И вот тут-то и выяснилось, что при всех благих намерениях автора, при таланте актеров, при внешней точности жизненных ситуаций спектакль все же оказался нежизнеспособным и скоро завершил свое существование. Пьеса была поставлена еще в двух-трех театрах, но успеха тоже не имела.

Что же случилось? Я действительно знал жизнь людей, которые явились прообразами героев пьесы, знал жизнь предприятия. Но, вероятно, я побоялся отойти от «правды» жизни, чтобы, не дай бог, не обидеть реально существующих героев.

И уж если Вера Петровна Марецкая не помогла пьесе, то какие другие актрисы в других театрах могли возродить эту пьесу? Значит, существует еще что-то большее, чем сам по себе факт. Вероятно, обобщения. Без жизненного факта не обойдешься, но сам по себе жизненный факт требует всестороннего анализа. Обращения к нему как бы с разных сторон, проверка его на прочность, на глубину, на противоречия, заложенные в самом факте.

Когда-то меня спрашивали: каким образом появилась у тебя «Стряпуха»? Некоторые вообще воротили нос от этого названия — «Стряпуха»?! Подумаешь, стряпуха. Что за название? Что за тема?! И вообще, что это такое? Героиня — обыкновенная бригадная кухарка. Но если говорить правду, то для меня и название, и сама пьеса в ту пору, когда я писал, были в известной степени полемическими. Именно в ту пору на сценах наших театров появилось много «сверхинтеллектуальных», одиноких, умнейших, страдающих, тоскующих женщин. Они были красивы, конечно, одухотворены и, конечно же, очень несчастны. Есть ли такие в жизни? Разумеется, есть. Сколько угодно. Но мне хотелось показать, что не только в городе, не только в коммунальных или в отдельных квартирах новых домов живут такие женщины, но и в селах — самые обычные молодые женщины испытывают не только «радость труда», но через их сердца, через их души проходит много испытаний. И у них нисколько не меньше интеллекта, чем у какой-либо городской барышни, проводящей перед зеркалом, в созерцании самое себя долгие часы. Вероятно, это была и не самая крупная задача, которую я в свое время поставил перед собой. Но помню, что, прежде чем сесть за стол и писать пьесу о Павлине Хуторной (имя и фамилия моей героини подсказаны мне Евгением Поповкиным), как раз вместе с Евгением Поповкиным мы и проделали путешествие по Дону и по Кубани, по полевым бригадам, обедали и ужинали в бригадных станах, получали миски с борщом из рук бригадных стряпух, по вечерам слушали девичьи песни и мужской острый, соленый разговор, наблюдали возникновение и развитие любви, романов, происходящих здесь же, в степи. И как-то из этих встреч и рождался не только физический облик, но и духовное начало моих героев.

И вот только после этого долгого путешествия, после того, как был услышан, еще и еще раз прочувствован мягкий кубанский говор, в котором звучат и украинская «мова», и русский южный говор, средоточие всего этого, песенность и поэтичность жизни Кубани привели меня к тому, что тогда, лет двадцать