Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

Так было и с пьесой «Ураган», где Подовалова играла роль Чернобривцевой.

И еще одно событие в моей жизни — встреча с исполнительницей роли Чернобривцевой актрисой Галиной Тимофеевной Карелиной, в Ленинградском академическом театре имени А. С. Пушкина.

Уже начали появляться рецензии, печатались снимки в журналах, а я все не мог отойти от первого впечатления, от невыразимо драматического исхода этого спектакля, когда два любящих человека, уже когда им, казалось бы, ничто не мешает, ничто их не разделяет, покидают друг друга… У меня самого не просто рождалась эта заключительная сцена пьесы. В свое время я советовался с Ненашевым, с Подоваловой, и мы остановились именно на таком финале. Но здесь, на сцене ленинградского театра, было не просто свое, особое. Здесь играла Карелина. А вот как она играла, я ничего не могу сказать. Я помню лишь зал, медленный уход Чернобривцевой-Карелиной из дома, в котором оставался ее любимый; ее последний взгляд, последний взгляд возле открытой калитки…

И в этом же спектакле роль жены председателя колхоза Евгении Березиной играет Людмила Горбачева. Играет словно бы и не так, как было задумано у меня, как было сыграно другими актрисами, но играет настолько по-своему, настолько человечно, во много раз выше и лучше того, что было задумано и написано мною, придавая этой роли всем исполнением такую глубину, о которой любой из нас, драматургов, может только мечтать…

Так вот, женщина, образ женщины… Сейчас я для Галины Карелиной и Людмилы Горбачевой пишу новую пьесу. Они очень разные, эти актрисы. И я вижу их, этих двух актрис, в своей новой пьесе. Они уже сделали для меня огромное дело. Жизнь дала мне материал, они дали образы. Возможно, они даже и сыграют эти роли, но, наверно, будут играть не так, как я пишу, как задумал, а найдут что-то свое, особое. Такова извечно власть таланта.

Мне, в общем, повезло в жизни. Когда-то мои пьесы ставили Юрий Александрович Завадский, Алексей Денисович Дикий, Рубен Николаевич Симонов, Борис Андреевич Бабочкин, другие талантливые режиссеры. В последние годы судьба меня свела с такими превосходными художниками театра, как И. О. Горбачев, В. И. Ненашев, С. К. Смеян, Л. С. Рудник, Б. Г. Голубовский, М. А. Куликовский, Я. С. Цициновский и другие.

Жизнь драматурга — это вечный поиск. Поиск характеров, поиск сюжета, которые дает сама жизнь.

Надо знать жизнь, пытливо искать все интересное в ней, отбирая то, что тебе нужно, не уходя ни от плохого, ни от хорошего. А когда во всем разберешься, можно садиться за письменный стол, на котором лежат чистые листы белой бумаги.

1976

ВЕРНОСТЬ ГЕРОЯМ

ВЕРНОСТЬ ГЕРОЯМ

Странный отъезд, а точнее, отлет выдался у нас с Юрием Бондаревым из Амстердама. Впрочем, не только отъезд, но и само наше появление в Голландии. Было это уже несколько лет назад, когда в Союз писателей пришло приглашение не то на литературный фестиваль, не то на встречу голландских литераторов с советскими писателями. Мы ответили согласием, но, пока собирались к отлету и оказались на амстердамском аэродроме, что-то случилось такое, из чего, едва мы сделали первые шаги по голландской земле, стало ясным, что никакой встречи, никакого фестиваля в Голландии нет, все отменено. Сказал нам об этом Роб Роземунде, один из организаторов предполагаемой встречи. Аэродром в чужой стране — не чужой порог, перешагнув который, можно мгновенно вернуться восвояси. Поэтому мы и остались в Голландии на четыре дня. И не жалели. Встречи с литераторами все же состоялись. Понаблюдали мы и мелководное устье Рейна. Ужаснулись страшнейшим по бесстыдству картинам ночной жизни Амстердама. Побывали на художественных экспозициях. Увидели впервые подлинник «Ночного дозора» Рембрандта. Дали несколько интервью. Одним словом, ни один час не пропал даром, все четыре дня были заполнены до краев. Мне же было чрезвычайно интересно впервые быть вместе с человеком, вошедшим в писательскую когорту уже в послевоенное время, но прошедшим военную школу в артиллерии в суровых боях под Сталинградом.

Для поколений наших литераторов тринадцать лет разницы — довольно большой срок. Когда началась война, Бондареву было всего 17 лет. В 1942 году он хлебнул полной мерой, двумя горстями горечь отступлений и вместе с тем познал сладчайшее чувство незыблемости своей земли на тех километрах и метрах, где захлебнулись, не продвинулись дальше вперед стальные чудовища Манштейна, укрощенные в сталинградской степи такими же юношами, каким был и сам Юрий Бондарев и его товарищи. До этого они (именно они) не знали еще, что такое победа. Одна победа уже была, важная и незабываемая. Победа под Москвой в декабре 1941 года. Она была и не могла уйти из памяти. Но здесь все же было все другое — была степь. Были мороз и ветер. Были артиллерия и противотанковые ружья. А главное — безумная храбрость. Те, кто остался жить после этой битвы, уже не могли никогда сдать сердцем, чувствами, идеями. Это было не только крещение огнем и сталью, но и рождение нового душевного качества, когда из почти мальчишек, минуя юность, люди становились мужчинами и, пусть с горечью и памятью о погибших, уходили навсегда в иные просторы жизни.

Может, я ошибаюсь, но, думая о творческом пути Юрия Бондарева, я никак не могу уйти от мысли, что и писатель такого высокого мужества, каким является Бондарев, мог родиться так же там, в сталинградских степях, как и рождались те, кого командармы награждали, удивляясь про себя их беззаветному геройству, там же, на безмолвном поле боя, которое с равным успехом можно было называть и полем смерти, и полем славы.

…А улетали мы все же из Амстердама странно, не потому, что не состоялись встречи, согласно присланным приглашениям, а потому, что в аэропорту вертелся какой-то горемыка фоторепортер из местной газеты; вертелся возле нас, время от времени отзывая Роба Роземунде и что-то его спрашивая. От нас не могла укрыться некая смущенность нашего провожающего. Помнится, кто-то из нас спросил Роба: а что, собственно, этому горемыке нужно?

— А вы не рассердитесь? — вопросом на вопрос ответил Роб.

— Нет, конечно.

— Он ждет, не попросите ли вы вместе или один из вас политического убежища, — сказал все же несколько смущенно Роб.

Трудно было принять всерьез эту глупость. Кажется, именно в эту пору исчезли несколько окололитературных типов. …Я посмотрел на Бондарева — лицо его не выражало ни гнева, ни удивления. Но было в его глазах что-то такое, оттуда, от сталинградских степей конца 1942