Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

составленное не из оловянных солдатиков. И все же один просвет, почти лишь один просвет — его человеческое отношение к Никитину на самом заключительном этапе событий, после того как Никитин стрелял в Меженина, как бы сразу выводит его из сферы тяжкой отрицательности при столь громоздкой фигуре, в которой роилось так много темных страстей.

Кажется, все критики, писавшие о романе «Берег», сошлись на том, что самым удавшимся, самым интересным образом в романе является лейтенант Княжко. Именно о нем в предсмертные минуты, на борту снижающегося над Москвой самолета, остро думает Никитин. Много лет прошло с той далекой поры, когда в майский цветущий день, собственно, по вине Меженина и погиб этот рыцарь без страха и упрека, рыцарь чести — лейтенант Княжко. Как-то всегда хочется в таких случаях спросить у писателя: откуда родился этот образ, такой, какой он есть, даже, может быть, чрезмерный в своем аскетизме? Наверное, у каждого из нас, прошедших войну, есть свои родники для рождения таких образов. Одним таким образом я живу до сих пор — образом капитан-лейтенанта Николая Сипягина, погибшего еще в сорок третьем году в Керченском проливе. Судьба свела нас осенью 1943 года под Новороссийском. И сейчас, когда я бываю в этом красивом южном городе на площади Героев, я надолго замолкаю, стоя перед монументом, поставленным в память Героя Советского Союза Николая Сипягина и его безмерно храброго друга Цезаря Куникова, первым высадившимся на Малую землю.

Люди встречаются, расходятся, люди гибнут. Но и после гибели они остаются в памяти, как бы продолжая жить. Я не видел своими глазами, как погиб Николай Сипягин в Керченском проливе, тяжело раненный осколком немецкой шрапнели, после того как высадил десант на Керчь. Но я реально вижу, как жил и как погиб лейтенант Княжко. Он настолько увлеченно написан, что даже досада появляется от некоторых неожиданных и даже необдуманных поступков Княжко, о них сожалеешь уже как бы вместо него.

Не уверен, что Княжко и есть центральный образ в романе Бондарева, если писатель вообще задавался целью писать центральный образ. По всем данным, все же главным образом «Берега» является писатель Вадим Никитин. Но когда мы думаем о Княжко, то видим, как много необычного принес он в литературу, — столько в нем каких-то особых черт нашего времени, именно нашего, и вместе с тем того времени, которое проложило мосты к нашим дням от суровых и ликующих дней окончания войны.

Как мне представляется, образ Княжко станет дорог не только советским читателям, этот чистый образ увлечет и тех читателей, которые будут читать роман Бондарева на многих языках мира. Здесь, пожалуй, нелишне будет привести одно определение — определение существа того, что, может быть, и не было написано впрямую на наших знаменах во время войны, но что было ядром и сущностью нашей войны: великий гуманизм тех, кто сражался с фашизмом. Может быть, наиболее ярким в этом отношении является образ лейтенанта Княжко, к которому еще многие и многие будут возвращаться и сравнивать его не только с героями романа Бондарева. Только хотелось бы, чтобы сравнения эти не шли в ущерб ни одному герою «Берега».

Ну и, конечно, перед нами в центре сам Никитин. Лейтенант Вадим Никитин. Для нашей современной советской литературы — образ в общем-то даже типичный именно тем, что в нашу литературу после войны пришли и в прозу и в поэзию как раз вот такие «лейтенанты», которые сейчас сделались многими рангами выше, если исчислять их литературное значение военными званиями. Образ Никитина для меня, для читателя, чрезвычайно близок. Не могу сказать, что во всем ясен, но близок. Не просто юношами такие Никитины уходили на войну, и не просто возвращались они с нее. Что-то большое они оставляли на войне и многое, очень многое приобретали. Какая-то боль оставалась в сердце у каждого из них, так же как и у Никитина. Мир чрезвычайно широк, богат, противоречив, объемен. В этом мире меньше всего можно пользоваться схематическим отношением друг к другу, к друзьям и даже к врагам. Никто из нас не может знать, как поведут себя те или иные, с которыми мы общаемся, особенно на международной арене. В некоторых статьях промелькнули утверждения, что Никитин, дескать, где-то не очень ясен, где-то в дискуссиях не очень точен. Но ведь литература — это не отшлифованная, отредактированная стенограмма. Можно поставить себя на место писателя Никитина во время зарубежных дискуссий. Одно дело, если ты произносишь заранее написанную речь, а другое — когда в дискуссии приходится сражаться, когда ведешь спор не только с друзьями, но и с противниками, с идейными противниками. Как известно, в наше время это тоже сражение. Пожалуй, второй смысл аккуратно отредактированной стенограммы несет в романе на себе литератор Самсонов. Ему не позавидуешь. Он все знает: как себя вести, где и что говорить. А ведь это просто невозможно: все знать заранее, сам никогда не зная, как отнесутся к тебе те или иные оппоненты. С нами всегда правда, большая, настоящая; она неотделима от нас, она с тобой, она у тебя в душе. Но бывают такие повороты и такие люди, которых, не уступая им ни миллиметра в идейных позициях, не всегда следует обижать горделивой прямотой.

Вспоминаю одну из встреч в Дортмунде, в ФРГ. С нами происходило что-то похожее на то, что описано Бондаревым в третьей части романа. Мы знали, что во время дискуссии за столом с нами сидели далеко не единомышленники, были очень разные люди, некоторые из них работали на станцию «Свобода». И вместе с тем за этим же столом были люди, которых мы не хотели обидеть ни при каких условиях, потому что они стремились узнать правду, услышать ее из наших уст.

Вспоминаю Хельсинки. Как-то мне пришлось выступать на одной из встреч. Меня предупредили: будут друзья. А мне задавали такие вопросы, от которых я все больше с недоверием смотрел на аудиторию. Сыпались «провокационные вопросы». В конце встречи ко мне подошел один из организаторов встречи и сказал: «Не удивляйтесь, товарищ Софронов, здесь были все друзья, они вам задавали те вопросы, которые им задают в тех местах, где они работают. Если вы обратили внимание, они записывали ваши ответы для того, чтобы потом воспользоваться ими».

Конечно, эти эпизоды вроде бы и не имеют непосредственного отношения к роману Бондарева «Берег». И все же смею утверждать: имеют. Ибо литература — это, прежде всего, изображение жизни. А в данном, конкретном случае — не только жизни героев романа, но и личного опыта, жизненного и политического опыта писателя