Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

Мы всегда достаточно ярко и даже зримо для себя представляем, что значат становление писателя, его поиск самого себя, его дорога. Стараемся иногда подстроить, примерить «под себя», под свои мерки и свои представления писателя, который как раз именно в эти мерки и эти представления не входит, да и войти не может, ибо у него и талант иной (именно талант, а не способности), и мир он видит по-своему, и опыт жизни совсем иной. Думая последние годы все больше о Юрии Бондареве, я как-то не могу назвать его точных «прародителей». И вместе с этим не могу для себя не отметить какую-то, может порой и жесткую, его пытливость и человечность. Надо очень любить человека для того, чтобы на поле боя отнестись так безжалостно к героям «Горячего снега», не боясь обвинений в объективизме. Но бондаревский объективизм очень субъективен, ибо он судит о людях не только по их воинскому подвигу или месту в жизненной позиции, но и по объективному значению и самого человека, и его подвига, и его места в жизни.

В издательстве «Советская Россия» в серии «Писатели о творчестве» вышла книжка Бондарева «Взгляд в биографию». Читать эту книгу чрезвычайно интересно, так как именно в ней, пожалуй, больше, чем в критических и литературоведческих работах о творчестве писателя, он сам приоткрывает не только завесу над тем, что ему как одному из самых крупнейших и талантливых писателей современности свойственно, но и рассказывает о чем-то таком, что выходит далеко за пределы обыкновенного литературного творчества. В этой небольшой книжке есть открытия не просто литературные. Не могу не привести слова Юрия Бондарева из его статьи «Моим читателям»:

«Если бы кто-нибудь из писателей-фронтовиков, вследствие усталости от прошлого двадцатилетней давности, заявил нам, что с памятью о войне покончено, что он, этот писатель, не желает помнить и знать о трагических годах недавней истории, не хочет тревожить себя воспоминаниями, а хочет лишь жить, отрезав прошлое, и наслаждаться сиюминутным покоем, то никто не осудил бы его за усталость. Его осудили бы за предательство памяти всех павших на полях сражений.

Почему мы снова пишем о второй мировой войне? Не потому, наверное, что слабость рода людского — боязнь смерти, и не потому, что инстинкт самосохранения господствует над разумом. Нет, мы помним о войне потому, что человек — величайшая ценность данного мира, а его мужество и свобода его — это освобождение от страха, от зла, которые разъединяют людей».

Превосходна и другая статья писателя — «Герой из повести», в которой, собственно, почти нет размышлений о творчестве, а есть неистребимая пытливость писателя к угадыванию людей. В статье рассказано о том, как писатель встретился с капитаном Владимиром Павловичем Ластовским, ныне работающим слесарем-механиком по ремонту тепловозов. Один из журналистов по телефону спросил Бондарева, знакомо ли ему имя Ластовского, чрезвычайно напоминающего одного из героев повести «Батальоны просят огня».

Писатель ответил, что ему это знакомо, но все равно он готов с ним встретиться. И вот:

«Он сидел напротив меня за столом, еще по-молодому телесно крепкий, серебристо тронутый сединой, с большими, какими-то добрыми руками (на которые я почему-то все время смотрел), не без достоинства сдержанный, только будто нечаянная улыбка делала его крупное лицо несколько даже задорно-детским, и рассказывал о давних и жестоких боях на Днепре».

Подробно и неторопливо рассказывал Ластовский Бондареву о том, как погибла почти вся усиленная рота, которой он командовал: из 140 человек погибли 133. Сам по себе этот рассказ, который в журналистике обычно имеет один распространенный эпитет «бесхитростный», является сгустком драматичнейших и кровавых событий. Прост и безыскусен был рассказ Ластовского, сообщившего Бондареву о том, что один журналист сказал ему, что о подобном он книжку написал…

«— Да, очень похоже, — ответил я, вновь поражаясь сложнейшим и трагическим ситуациям на безымянных днепровских плацдармах, таких многочисленных тогда.

— Вы Красного Знамени за Днепр получили? — опять мысленно обращаясь к плацдарму-отмели, спросил я, глядя на планочки под лацканом его пиджака, на которых заметил ленточку этого ордена.

— Нет, — махнул крупной рукой Ластовский. — Три дня только и отдохнули мои ребята. — А потом — наступление от Вышгорода на Киев. Мне опять роту дали. Ну, наступление, сами знаете: вперед и вперед, тут не до наградных. Этот орден за Яссы…»

Я привел эти три, довольно большие цитаты для того, чтобы виден был смысл особой привлекательности творчества Юрия Бондарева для сотен и сотен тысяч читателей, привлекательности и, при всей неповторимости в лучших случаях, распространенности, а если еще точней, — типичности его образов. Порой мы боимся этого определения, словно бы в него входят понятия всеядности, однообразия. Но если уж когда-либо сталинградская степь и все сопутствующие раскрытию характеров героев бондаревского романа обстоятельства могли быть типичными, то и сами образы в этих обстоятельствах при всей несхожести этих характеров являются типичными.

Наверно, для каждого из нас слились воедино герои Бондарева и в романе, и в превосходном фильме. Лейтенант Кузнецов, Зоя Елагина, генерал Бессонов, член Военного совета Веснин, и еще и еще другие, обыкновенные как будто люди, на которых и мы, и после нас уже иные поколения будут смотреть, воздавая про себя сердечную благодарность писателю, сохранившему в своих героях их простоту, объемность и земность и вместе с тем поднявшему их высоко и зримо в глазах всего человечества.

В самом деле, что иное можно сказать о целой галерее образов романа «Горячий снег»?!

«Я хорошо помню неистовые бомбежки, когда небо чернотой соединялось с землей, и эти песочного цвета стада танков в снежной степи, ползущие на наши батареи. Я помню раскаленные стволы орудий, непрерывный гром выстрелов, скрежет, лязг гусениц, распахнутые телогрейки солдат, мелькающие со снарядами руки заряжающих, черный от копоти пот на лицах наводчиков, черно-белые смерчи разрывов, покачивающиеся стволы немецких самоходок, скрещенные трассы в степи, жаркие костры подожженных танков, чадящий нефтяной дым, застилавший тусклый, словно суженный пятачок морозного солнца.

В нескольких местах ударная армия Манштейна — танки генерал-полковника Гота — прорвала нашу оборону, приблизилась к окруженной группировке Паулюса на шестьдесят километров, и немецкие танковые экипажи уже видели багровое зарево над Сталинградом. Манштейн радировал Паулюсу: «Мы придем! Держитесь! Победа близка!».

Но они не пришли. Мы выкатывали орудия впереди пехоты на прямую наводку перед танками. Железный рев моторов врывался нам в уши. Мы стреляли почти в упор, видя так близко круглые зевы танковых стволов, что казалось, они нацелены были в наши зрачки. Все горело, рвалось, сверкало в снежной степи. Мы задыхались от наползавшего на орудия мазутного дыма, от