Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

ситуации романа «Семья Рубанюк» тем, в каких жила семья Белаев… Да и все люди вокруг добавляли какие-то жизненные подробности. Помнится, познакомились мы с очень интересным человеком, председателем сельсовета Верой Корнеевной (фамилия с годами ушла из памяти), человеком очень сложной судьбы. Присматривался к ной, внимательно слушал ее рассказы Евгений Ефимович. У него явно рождался замысел нового романа. Не знаю, насколько точно (да и вряд ли здесь могут быть точности), но, по-моему, Солодкая (фамилию которой я подсказал Поповкину, как несколько позже он дал мне имя Павлины Хуторной для моей «Стряпухи») в какой-то степени носит черты Веры Корнеевны, председателя сельсовета, в сферу влияния которого входил и колхоз «Червона Січь».

Уже после того как мы попрощались с нашими хозяевами, нагрузившись на дорогу яблоками из необъятных садов, где верховодил Алексей Калинович, в машине Поповкин сказал мне:

— Я ведь не просто для времяпрепровождения потащил тебя в «Січь». Бродит у меня в голове один замысел… И название есть. Как тебе нравится — «Таврида»?

— Не очень понимаю, почему «Таврида»? Это все-таки Таврия, Крым.

— Крым… Но Крым-то заселяется сейчас людьми, прибывающими отовсюду. А их я знаю… Характеры их мне симпатичны…

— Это что, новый роман?

— Да, новый роман — «Таврида».

— О переселенцах?

— Не только о переселенцах… В Крыму разные люди живут… О переселенцах написал Петр Андреевич. Тебе нравится «Счастье» Павленко?

— Да, конечно.

— Вот и я хочу… только, может, с более широким захватом… Не такой локальный. Меня уже и Павленко подзадоривал… Помнишь наш разговор в Симферополе?..

Однажды мы провели вечер с Петром Андреевичем Павленко, прочно осевшим в ту пору в Ялте, сдавшим бразды правления крымской писательской организации Евгению Поповкину. Разговор я помнил.

— Вы, Евгений Ефимович, не обижайтесь только, — говорил Павленко, — своеобразный бытописатель… Только не старой формации, не домашней… У вас это хорошо получается. Читатель любит, когда в литературе себя узнает. Он тогда себя больше человеком чувствует. Вы о Крыме обязательно должны написать, крымские харчи отработать. А то мы тут живем, воздухом дышим, вино крымское пьем, чебуреки потребляем, а отдача малая.

Поповкин посмеивался:

— Вам-то, Петр Андреевич, об этом не говорить…

— У меня книга вышла, уже не остановишь. Я бы, может, что пошире в ней сделал — теперь поздно.

— Наверно, и сейчас не поздно.

— Не поздно, конечно, для переиздания. Но читатель, он хитрый человек… Он один раз книгу прочел — вторично уже не будет. Сличать, что я сделал для другого издания, не станет, даже если лучше сделано.

— Я подумываю, Петр Андреевич, — говорил Поповкин. — Да как-то не решаюсь.

— А вы решитесь.

— Если писать, тут уже многое нужно. И Северо-Крымский канал… Я, правда, бываю там.

— Да, канал должен много Крыму принести. Решайтесь, Евгений Ефимович…

Видимо, именно в ту пору Поповкин и решился.

Но побудил его к этому решению не один Павленко.

Однажды по приглашению Сергеева-Ценского мы с Поповкиным приехали к нему на дачу в Алушту.

Сергей Николаевич встретил нас радушно. Поставил нам на стол кувшин вина, себе цедил в бокал виноградный сок. Читал стихи и новые басни. Голос у него был гудящий и заполнял просторную веранду. Стояла ранняя осень, листья кое-где уже были с желтой подпалиной. Ценский откровенно любовался природой, не скрывая своей привязанности к Крыму.

— Писатель редко бывает счастливым человеком. Для того много причин, батенька. — Он обращался главным образом к Поповкину. — Но если говорить чистосердечно, то я вот оказался счастливым. Но совсем не потому, что вот так долго живу… Пока писатель может, он должен ездить, смотреть, но в одно утро должен сказать себе: хватит, пора осесть на одном месте. Вот я осел!.. И хорошо осел, батенька. Вы еще ездите, это прекрасно, а я уже нет. Я здесь живу, а всего не вижу, а вы видите, вам об этом писать положено. Я ведь и не понимаю многого, а вы понимаете… Здесь как-то позвонили из газеты, просят… Напишите, Сергей Николаевич, о колхозах. А что я напишу? Я в колхозах не бываю. Да и люди в них здесь все новые, не знаю я их… Они в этом не виноваты. Но я тоже не виноват. Я столько в жизни, батенька, насмотрелся, что дай бог успеть все это на бумаге изложить. О прошлом напишешь, о ратном подвиге русского народа и то тебя бьют, в красные патриоты зачисляют… А вот вы можете, батенька. Вы помоложе.

— Трудно, Сергей Николаевич, — сказал Поповкин.

— А трудно, так и в писатели не шли бы. — Ценский громко захохотал. — А раз уж пошли, тут не отказывайтесь от славы… Она, правда, бывает и горькая и сладкая. Сладкую не приемлю, а горькую не люблю. А серединной, к сожалению, не бывает… Вас еще не очень слава побаловала. Вот вы и подразните ее.

— Да, уж придется подразнить, Сергей Николаевич, — вдруг неожиданно решительно сказал Поповкин.

— И правильно, подразните… Слава — штука капризная.

Сергеев-Ценский подружился в те годы с Евгением Ефимовичем. Вообще не очень доверчивый, даже нелюдимый, он всегда охотно встречал Поповкина у себя в Алуште, часто писал ему.

Поповкин «смотрел за Крымом». Его хорошо знали в районах. Он часто бывал в совхозах и колхозах. Помнится, вместе с ним побывали мы в некогда гиблом месте под названием Семь Колодезей: ни воды, ни деревьев. Но оказался в Семи Колодезях секретарем райкома партии Николай Иванович Парельский, человек, потерявший из-за несчастного случая ногу, — и все как-то, не вдруг, конечно, преобразилось в районе. Гиблое это место стало набирать силы. Появилась вода, зазеленели деревья, люди стали жить по-иному. И Парельского, и многих других хорошо, не понаслышке, знал Поповкин, бывал у них, выпытывал сокровенные думы, пользовался не только чужим пересказом, но и сам наблюдал, как и что получается у этих людей. И не только в Семи Колодезях.

И когда я на берегу Черного моря, в Адлере, прочитав и удивившись талантливому роману «Большой разлив», спросил Поповкина:

— А что же ты, Женя, не переиздаешь эту книгу?

— Собираюсь. Тут есть неточности, — ответил Поповкин и, в свою очередь, спросил: — А ты считаешь, можно?

— Еще бы! События, близкие к «Поднятой целине», но написано по-своему.

— События несколько иные… Но это первая книга. Есть слабости.

— Есть. Но книга-то вся хорошая! Надо делать.

— Я и сам так думаю… Думаю о «Тавриде», а сам к «Большому разливу» возвращаюсь. Чувствую, после него смогу засесть за «Тавриду».

Обстоятельства сложились так, что вскоре Евгению Ефимовичу пришлось покинуть Крым и переехать в Москву редактировать недавно созданный журнал «Москва». Он долго колебался, прежде чем дать согласие.

Помнится, улетали