Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

Да, вот и появился целый драматический монолог, который я не выдумал, а записал из уст Камиля Яшена. Наши драматурги сейчас не часто прибегают в своих пьесах к монологам, предпочитая только действие, действие и сопровождающие его слова. Говорят, что современные зрители не принимают монологов, устали от них. Не спорю. Может быть. Но думаю, что не принимают только в том случае, если эти монологи пусты, как бывает пуст однозвучно гремящий барабан. Если в нем нет мысли, в монологе. То, что говорил Камиль Яшен, было мне близко, поэтому я с удовольствием его слушал. Был июль. Знойный июль в Ташкенте. Сорок градусов жары за стенами гостиницы. Мы сидели в номере и пили зеленый чай. Он очень приятен, зеленый чай, в синей пиале, особенно в жару. Я понимаю Яшена — весь мир лежал в его сердце, он не только окружал его, но именно был собран в сердце. Только вчера мы провели день в лесном, молодом еще заповеднике. С нами были писатели из африканских и азиатских стран: египтяне, индийцы, алжирцы, суданцы, южноафриканцы… Некоторые из них были впервые в Ташкенте, некоторые уже, как они говорили, «старые узбеки». Каждый из них принес свои радости и свои печали. Яшен был старшим за столом в маленьком лесном домике, где мы сидели на открытой, продуваемой в тени ветерком веранде. Но сам Яшен мало говорил, он отдал это право своим товарищам, более молодым. А сам сидел за столом и слушал. Слушал, видимо вбирая в сердце весь мир, который окружал его. Он был очень жгучий, этот мир. Что-то в нем было похоже, что-то тревожило Яшена, как тревожат воспоминания о давних прожитых днях. Он слушал и смотрел жадно и пытливо. Было что смотреть, и было что слушать. Здесь сидела очень застенчивая и молчаливая Занеле Дламини, африканка, оторванная сейчас от родной земли, живущая в эмиграции в Лондоне. Она первой приехала в Советский Союз. И была поначалу очень робкой. Что-то стесненное она привезла с собой. Наверное, боязнь. Она жила в Лондоне, это, конечно, не Южная Африка, где злобствуют расисты. Но это далеко и не родина. Я бывал в Англии… И если там нет негритянских погромов, то это не значит, что там африканцы чувствуют себя как в раю. Скорей всего напротив. Я помню Манчестер. Негритянские кварталы. Негритянский, только для негров, в смрадном тупике пивной бар. Там пили не от радости, пили от чувства горести, от унижения, что в другие места их не пускают… Может, сейчас что-либо изменилось?.. Это было несколько лет назад. Но не думаю. Политика потворства южноафриканским расистам продолжает действовать в Англии. Отчего же Занеле было быть веселой? А здесь, в этом горном ущелье, Занеле вдруг развеселилась. Все пели свои песни. Русские, узбекские, арабские, индийские… И запела Занеле… А потом вдруг затанцевала. Словно камень сбросила с плеч… Я смотрел на Яшена. Он что-то вспоминал. Я и позже не спросил его о том, что он думал, когда смотрел на танцующую Занеле. Но мне казалось, он вспоминал своих героинь. Женщин Востока. Женщин Узбекистана, которые еще несколько десятилетий назад не могли без чадры появиться на улице. Как их звали, этих женщин? Онахон, Дильбар, Гюльсара, Нурхан… Были ли такие женщины в жизни? Были. Были в жизни. Но кто бы знал их, если бы не молодой еще тогда узбекский драматург Камиль Яшен, который, увидев их в жизни, превратил в образы? Образы живые, но уже такие, которые, оставаясь живыми, становятся в силу художественного воплощения типическими. Именно типическими, вобравшими в себя не только яркие, индивидуальные человеческие черты, но и особенности своего времени. Когда это есть, писатель, если он пишет для сцены, становится настоящим драматургом.

— Наверно, что-то в первой моей пьесе «Два коммуниста», которую я затем озаглавил «Разгром», было от «Любови Яровой» Тренева… Возможно… Мне очень дорога эта пьеса… Но главное было для меня — в жизни, которую я видел, сам участвовал в ней. В этой пьесе было два моих любимых героя — Арслан и его жена, любимая подруга Дильбар… Я писал и раньше… Но то было как бы на шахматной доске. Все фигуры были ясные. Все ходы их определены правилами шахматной игры. Здесь, в этой пьесе, как мне казалось, уже не было шахмат… Логика борьбы, классовой борьбы, заставляла их быть живыми, заставляла глубоко думать, мучиться, переживать и, как Дильбар, во имя идеи идти на смерть. Ненависть к врагам Советской власти, к контрреволюционерам, пытавшимся вернуть Азию на старую феодально-капиталистическую дорогу, заставляла их и действовать по-революционному. Дильбар, Дильбар… Мне очень дорог этот образ. Это как первая любовь… Как было в жизни, так и на сцене. Были и враги, коварные, злые, безжалостные. Врагами они становились на политической почве. И тут уже не могло быть примирения. Когда в Андижане впервые показали эту пьесу, в зале сидели не только кристально чистые советские люди, но и проштрафившиеся и затем амнистированные. Их брало за сердце. Они, видимо желая как-то оправдаться, говорили мне после спектакля: «Мы так не делали», «Было иначе…» Друзья приветствовали спектакль. Противники же таили злобу, но не уходили. Я чувствовал, что они даже ликовали, когда Дильбар погибла. Потом — Самарканд. Туда из Москвы приехала наша труппа, получившая театральное образование в специальной московской студии. Учителями были мастера театров столицы, особенно театра имени Вахтангова. Много полезного почерпнули в этой студии наши знаменитые театральные деятели Уйгур, Ятим Бабаджанов. Они заинтересовались пьесой и начали ее репетировать. Спектакль был готов, но выпустить его было не так просто. Нашлись люди, которые обвиняли меня в антихудожественности. Они видели антихудожественность в остроте показа классовой борьбы. Они просили, требовали, угрожали: убери, смягчи. Но я отказался. Я понимал, почему они требовали, чтобы я «смягчил». Это были националисты. У меня в пьесе была показана не только классовая борьба, но и борьба против буржуазного национализма. Я ненавидел басмачей, ненавидел английских империалистов, и я писал об этом. Я не мог изменить своим убеждениям, и вместе с театром мы победили.

…Теперь и я вспомнил, что однажды мне говорил Мирзо Турсун-заде:

— Камиль… О, Камиль… это большой драматург. Мы все в Советской Азии знаем его. Он очень тихий человек, Яшен, но у него громкая драматургия. Его «Разгром» шел у нас в Душанбе и имел большой успех… Да и не только у нас