Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

именами Пушкина, Лермонтова и Некрасова. Смело беру на себя ответственность говорить от имени десятков миллионов его почитателей, не многие из них напишут вам, но, прочитав это письмо, они горячо выразят свое одобрение. И, глядя на этот многомиллионный фронт, пусть почувствуют с кое ничтожество те из его хулителей, которые еще живы».

А вот что пишет из Одессы моряк Василий Кузьмич Бирюков: «Маяковский — любимый наш поэт; и мы будем бороться за цели Маяковского, за мир, за коммунизм, как В. В. Маяковский.

В. В. Маяковский — любимый поэт советских людей, он любимый поэт моряков. Он для нас пример, как нужно жить и бороться за победу идей великого В. И. Ленина, за коммунизм».

Любимый поэт моряков… Такой узкой специализации, пожалуй, еще не было в истории поэзии. Но главное в том, что многие, очень многие люди, представляющие очень разные профессии, видят в Маяковском своего поэта.

Офицер В. Колесник из Мурманской области пишет: «Знаю, что как поэт Маяковский жив и будет жить, с каждым днем находя все больше поклонников своего могучего, революционного таланта».

Именно революционного — этим и дорог Владимир Маяковский нашему народу.

А был ли дорог и известен Маяковский нашей молодежи, той молодежи, которая входила в жизнь в горячую пору первых, а еще точней, первой пятилетки?

Очень многие из нас в ту пору, проходили свои университеты на строительстве новых заводов в Сталинграде и Ростове-на-Дону, на Урале и в Донбассе. К нам поэзия Маяковского приходила в чистом виде, не загрязненная мутными пятнами критических выступлений. Но кое-что и у нас осталось в памяти. Помню, осенью 1927 года Маяковский приехал в Ростов-на-Дону. В ту пору я еще учился в седьмом классе, но стихи Маяковского знал, любил и читал на школьных вечерах. Мне посчастливилось, я купил билет на вечер Маяковского. Поэт выступал в Доме Красной Армии. Я сидел совсем близко. Помню, как Маяковский вышел на сцену, снял пиджак, повесил его на стул. Сказал:

— Извините! Я буду работать. Так мне удобней.

Отошел от столика с книжкой стихов в руке к рампе и остановился, внимательно оглядывая зал. Стоял высокий, красивый, в полосатом джемпере. Потом начал читать поэму «Хорошо!». Чтение поэмы часто прерывалось аплодисментами. Закончив чтение, Маяковский сказал:

— А теперь я буду отвечать на записки.

Отвечая, он разговаривал словно бы с каждым сидящим в зале. Одна записка была оскорбительной. Он зачитал ее и спросил:

— Кто писал? Может, у этого человека найдется мужество выйти на сцену и объяснить более подробно, что он хотел сказать?

И тогда из зала на сцену выскочил маленький человечек в очках.

— Я… я писал.

— Пожалуйста, я готов объясниться.

Человечек сбивчиво затараторил:

— Вы… вы, Маяковский… вы не поэт… Ваши стихи умрут раньше вас. Это не стихи. Вас забудут. Вы…

Маяковский молча смотрел на человечка, смотрел спокойно, словно со второго этажа на мусорный ящик, потом спросил:

— Все?

— Все… все… — сказал, задыхаясь, человечек. — Ваши стихи никто не понимает, — и направился в зал.

— Стойте! — повелительно сказал Маяковский. — Стойте!

Человечек остановился. Маяковский грозно зарокотал:

— Я не знаю, когда умрут мои стихи… Но знаю другое: вы не умрете… Вас при жизни обольют металлом, и вы будете сами себе памятником. Памятником наглости и пошлости… Над вами будут летать, каркая, вороны и делать то, что делают иногда в полете птицы… И все это будет валиться на вашу голову, на всю вашу фигуру!

Зал разразился хохотом и овациями. Человечек сбежал со сцены и, провожаемый смехом, понесся к выходу… За ним следом поднялась девушка. Маяковский обождал, пока девушка вышла из зала.

— Здесь этот человек сказал, что мои стихи никто не понимает.

— Понимают! Понимают! — послышались возгласы. — Отлично понимают!

— Давайте проголосуем, — сказал Маяковский. — Кто понимает стихи Маяковского, поднимите руки.

В зале поднялись сотни рук.

— Так… Теперь — кто не понимает? В зале поднялось несколько рук.

Маяковский начал считать. «Непонимающих» оказалось пять-шесть.

— Маловато, — серьезно проговорил Маяковский. — Ну, ничего, со временем и вы поймете.

В это время открылась дверь, и в зал вернулась спутница человечка в очках.

Маяковский зааплодировал и сказал:

— Правильно сделали, что вернулись.

— У меня был один номерок на вешалку с тем товарищем… Один номерок…

— Надо выбирать достойных товарищей, когда идешь на литературный вечер, — уже добродушно проговорил Маяковский. — А теперь, поскольку мы выяснили, что большинство собравшихся понимает стихи Маяковского, давайте слушать стихи.

Маяковский продолжал чтение…

Через два года на строительстве завода «Ростсельмаш», где я в ту пору работал слесарем, была создана литературная группа. Мы писали о том, чем жили. Это было горячее время. Мы строили завод. Бывало и так, что работали по две смены, да еще и без выходных дней. Да, наверно, мы не очень разбирались во всех тонкостях поэзии… Но одного советского поэта именно в ту пору знали отлично — это был Владимир Маяковский. И, конечно же, мы старались подражать ему. Сочиняли поэтические лозунги и плакаты, развешивали их в проходной завода, в цехах, над станками — всюду, где только было возможно. Нам хотелось работать так, как работал Маяковский.

…И вдруг 14 апреля 1930 года до «Ростсельмаша» докатилась страшная весть о гибели Маяковского.

В это действительно невозможно было поверить. Все, что делал Маяковский, вся его звонкая сила поэта безраздельно были отданы атакующему классу. Для нас это были черные дни. В стройке боевой, кипучей мы не знали, что сопутствовало жизни поэта. Мы знали тогда только его стихи. Перед нами стоял образ поэта-агитатора, горлана-главаря. Да, собственно, этот образ остался и поныне. Уже много позже, слушая в Москве на различных вечерах выступления тех, кто знал Маяковского близко, кому выпала возможность личного общения с поэтом, слушая эти воспоминания, порой очень хлесткие, остроумные, пересказывавшие, в общем-то, ответы Маяковского на литературных вечерах, я не раз вспоминал вечер в ростовском Доме Красной Армии и, казалось, незначительный эпизод с человечком, пытавшимся оскорбить поэта. И было уже не смешно, а грустно, ибо смешного в этом мало — отбиваться от окололитературных хулиганов, без удержу топтавших честное сердце поэта. Нет, это не были рабочие, не были студенты и рабфаковцы, не были те, кто в ту пору жадно осваивал культуру и литературу. Те, кто был против Маяковского, отлично понимали его поэзию. Но их не устраивала не форма, а содержание. Дело было в идейной направленности его поэзии. И в дальнейшем, в каждом случае, когда содержание произведения не устраивало вполне разбиравшихся в форме и в содержании «ценителей» литературы, они выступали не против содержания, понимая, что это не будет поддержано, а против формы, что более удобно и, с