После нас - Катерина Затула

— Я…

Голос сорвался, и я замолчала. Он коротко кивнул, будто именно этого и ожидал. Словно моего молчания ему оказалось достаточно. Он отвернулся и медленно провёл рукой по лицу. Из его груди вырвался короткий, безрадостный смех.

— Понятно…

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Никита…

Он резко развернулся и впервые за весь вечер сорвался и заорал. Голос ударил по стенам квартиры.

— Я тебя спросил! Она моя?!

Я вздрогнула. Я никогда не слышала, чтобы он так кричал. Ни на работе — даже когда срывались многомиллионные сделки. Ни дома. Ни во время наших самых страшных ссор. Я медленно подняла на него глаза. Он тяжело дышал, желваки ходили на скулах, руки были сжаты в кулаки. Он ждал. Только одного слова. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

Вот он. Этот момент. Тот самый, которого я боялась каждый день последние два года. Стоило произнести одно короткое слово — и назад дороги уже не будет. Никогда. Я закрыла глаза всего на мгновение. Потом медленно выдохнула, снова посмотрела на него и едва слышно сказала:

— Да.

Он не пошевелился. Вообще. Будто не понял или… не поверил. Я увидела, как дрогнули мышцы на его лице. Он смотрел на меня так, словно перестал понимать, где находится и что вообще происходит. Прошла секунда. Две. Три. Он молчал. Потом он очень тихо переспросил:

— Что?

Я сглотнула и еще раз произнесла:

— Да. Алиса… Твоя дочь.

Повисла такая тишина, что у меня заложило уши. Он продолжал смотреть на меня не мигая. Я впервые увидела, как человек буквально теряет почву под ногами. Не образно, по-настоящему. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Будто ему вдруг перестало хватать воздуха. Медленно провёл ладонью по лицу и покачал головой.

— Нет…

Это прозвучало почти шёпотом. Не отрицание, не спор. Скорее… Попытка проснуться.

— Нет…

Он снова посмотрел на меня. В глазах больше не было злости — только шок. Абсолютный. Несколько секунд он просто смотрел на меня не моргая. На мгновение мне показалось, что он вообще перестал дышать.

А в следующую секунду он оказался рядом. Его руки резко вцепились в мои плечи — так сильно, что я невольно вскрикнула. Он рванул меня к себе. Я увидела, как прямо на моих глазах меняется его лицо. Шок исчез, взгляд потемнел, и в нём вспыхнула такая дикая, почти неконтролируемая ярость, что у меня внутри всё похолодело.

— Ты… Ты вообще понимаешь… что ты сделала?

Я смотрела на него снизу вверх и молчала. Он резко тряхнул меня. Потом ещё раз. Ещё сильнее. Меня мотнуло так, что перед глазами всё поплыло.

— Больше двух лет… — прохрипел он. — Больше двух, блядь, лет?!

В его глазах было какое-то дикое, почти животное отчаяние.

— Никита…

Он опустил взгляд на свои руки, словно только сейчас понял, что делает. Пальцы медленно разжались, и он резко оттолкнул меня от себя, будто само прикосновение ко мне вдруг стало невыносимым. Сделал шаг назад, потом ещё один. Провёл ладонью по лицу и покачал головой.

— Нет…

Он смотрел на меня так, словно видел совершенно чужого человека.

— Какая же ты всё-таки дрянь. Какая же ты сука, Аверина.

Я медленно расправила плечи, потёрла место, где только что были его пальцы и подняла на него взгляд.

— Всё сказал?

Он коротко усмехнулся. Жутко, без единой эмоции.

— Нет.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, в его глазах было столько ненависти, что мне стало страшно. А потом тихо спросил:

— Кто дал тебе право решать, что я не могу быть её отцом? Кто ты, блядь, такая?

Я почувствовала, как внутри всё оборвалось. Я столько раз представляла этот разговор. Но именно этого вопроса боялась больше всего. Потому что ответа, который бы что-то изменил… не существовало. Я медленно выдохнула.

— Никита…

— Нет. — он снова перебил меня. — Не смей сейчас уходить от ответа. Кто. Дал. Тебе. Такое. Право?

Каждое слово он произносил отдельно, медленно, будто вбивая в меня. Я молчала. Он покачал головой.

— Значит, никто. Ты просто сама всё решила. За меня, за себя и за неё. — он резко усмехнулся. — Удобно.

Я молчала ещё несколько секунд. Пыталась, правда пыталась выдержать всё это молча. Но в какой-то момент поняла, что больше не могу.

— Азаматов, не смей делать вид, будто тебе известно, как всё было.

— Аверина, а мне не надо делать вид. Я знаю главное. Ты родила моего ребёнка… и полтора года молчала.

Я медленно выдохнула и посмотрела ему в глаза.

— Помнишь наш разговор? Здесь, в этой самой квартире. Тогда я спросила тебя, кто мы друг другу. Что ты мне ответил?

Он не сводил с меня глаз. Я продолжила так же тихо:

— Ты сказал, что ненавидишь, когда тебя ставят перед фактом. Сказал, что такие вещи нельзя решать за другого человека. Что ты сам имеешь право принимать решения, которые касаются твоей жизни.

— Помню.

Он произнёс это почти сквозь зубы. Я кивнула.

— Так вот… Азаматов. Я тоже имела такое право.

В квартире повисла тишина. Он смотрел на меня несколько секунд, потом коротко усмехнулся.

— Право? Ты называешь это правом?

Я ничего не ответила, и он снова сделал шаг ко мне.

— Нет, Катя. Это было не право. Это был твой сучий эгоизм. Ты решила за себя, за меня и за неё. — он резко провёл рукой по лицу. — Ты хотя бы понимаешь, что ты натворила?

— Понимаю.

— Нет. — Он покачал головой. — Ни хрена ты не понимаешь. Ты решила, что имеешь право лишить её отца.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Нет. Я спасла её от…

— От чего?!

Он снова сорвался и в считанные секунды подскочил ко мне, ударил со всей силы ладонью по стене рядом с моей головой так резко, что я невольно отшатнулась.

— От меня?! От человека, который даже не знал, что у него есть дочь?!

Он тяжело дышал.

— Ты лишила меня полутора лет моего ребенка. Лишила первых шагов, первого слова, первого дня рождения, первого «папа». — он резко осёкся и усмехнулся. — Хотя нет… Последнего вообще не было. Потому что ты решила, что он ей не нужен.

Он снова посмотрел мне прямо в