Богословие истории как наука. Опыт исследования - Михаил Легеев

Хилиазм святого Иустина Мученика очевиден, и по своей простоте, ясности и грубому натурализму вряд ли может дать для богословия истории что-либо ценное[335]. Менее однозначная и, вместе с тем, существенно более обширно представленная хилиастическая концепция истории изложена святым Иринеем Лионским в последних (т. наз. «хилиастических») главах своего грандиозного труда «Против ересей»[336]. Остановимся на ней более подробно.

При первом воскресении[337] (называемом святым Иринеем «воскресением праведных» и даже «таинством воскресения праведных»[338]) земная история, согласно мысли святого Иринея, не заканчивается. В противоположность ему, «общее воскресение и суд»[339] представляют собой «воскресение второе» и, вместе с тем, окончательный и несомненный конец истории. Само противоположение двух «воскресений» косвенно отсылает нас к двум историям – личной (отдельно взятых людей, прошедших свой исторический путь и ставших Церковью) и всеобщей. Но уже личная история человека, ставшего Церковью, обретшего святость и праведность[340], в таком контексте, в свою очередь, может быть осмыслена и представлена двояко[341]:

1. Со стороны её начала, и соответственно, – начатка святости и праведности человека, сообщаемого ему в момент его крещения, вхождения в Церковь.

2. Со стороны её окончания, – исполнения своего земного служения и стяжания относительной полноты святости и праведности.

Иллюстрацией такого «наслоения» возможных смыслов (вряд ли осознаваемых самим святым Иринеем) может послужить, например, следующая мысль «хилиастических глав» святого Иринея: «Таинство воскресения праведных и Царство, которое есть начало нетления и через которое достойные постепенно привыкают вмещать Бога… Праведные должны сначала, воскреснув для лицезрения Бога, в обновлённом создании получить обещанное наследие, которое Бог обещал отцам, и царствовать в нём (т. е. жить и трудиться в Церкви), а потом настанет суд»[342]. При отнесении «воскресения праведных» к началу личной «священной истории» человека[343] (и, соответственно, отождествлением его с духовным воскресением человека в крещении к вечной жизни[344]) смысл всей фразы «сужается» до рамок исключительно личной истории. Напротив, при отнесении «воскресения праведных» к концу личной «священной истории» человека текст святого Иринея становится повествованием об истории всеобщей. Как видно из нижеприведённой таблицы, оба толкования возможны и не противоречат церковному Преданию, однако предполагают именно выбор (между первым и вторым), то есть то самое разделение личного и всеобщего исторических планов, которого так не хватает авторам этого времени.

В подобном же смысле могут быть истолкованы и некоторые другие ключевые места «хилиастических глав»[345].

Следует однако заметить, что такому пониманию, по крайней мере, в ясном сознании самого святого Иринея, противоречит очевидная привязка первого «воскресения праведных» к пришествию антихриста[346] (толкование которой допустимо уже с гораздо большей мерою символизма[347], вряд ли одобренного бы самим святым Иринеем) и, особенно, – толкование святым обетований Божиих Аврааму о наследии земли[348]. Это толкование содержит недвусмысленное противопоставление бытия Церкви и «оправдания верою» её членов[349], с одной стороны, и первого «воскресения праведных», с другой, исключая, таким образом, отождествление первого «воскресения праведных» и крещения.

В любом случае, то есть как бы мы ни понимали эсхатологические взгляды св. Иринея, последний ясно утверждает необходимость личной истории человека в Церкви, предшествующей его личной эсхатологии – основанием этого служит подвиг и смерть Христа, предшествующие Его Воскресению[350].

Представленные примеры показывают многомерный потенциал мысли святого Иринея о судьбах истории, при всей ошибочности его эсхатологии.

2.7.3. Апостасия мира и конец истории

Время конца истории почти нигде мужами апостольскими и апологетами не описывается ни как лишённое исторической протяжённости, ни, напротив, как строго известный по длительности период[351]. Таким образом, следует полагать его, скорее, как некую неопределённую эпоху, период, таинственный и неизвестный по своей продолжительности, именуемый, впрочем, некоторыми церковными писателями «кратким временем»[352]. Такое понимание подкрепляет именование вообще всей длящейся и, вместе, грядущей истории обобщённо «последним временем». В общем и целом, это время оказывается наиболее таинственным и сокрытым для взора святых Древней Церкви, а их учение о нём оказывается «скорее перечнем эсхатологических истин, чем их раскрытием, развитием и обоснованием»[353].

Мужи апостольские (Дидахе и Пастырь Ерма) повторяют в общих чертах лишь новозаветные признаки приближения конца истории (не указывая, пожалуй, лишь на беды и казни мира, предшествующие концу); этим ограничиваются их представления о времени, последующем «тысячелетнему Царству»:

– апостасия мира, сопровождаемая оскудением любви,

– великие искушения, а также гонения на христиан,

– приход и правление антихриста[354].

Автор послания апостола Варнавы, указывая на векторное движение истории к апостасии, говорит о приближении «последнего», но всё же «будущего искушения»[355]. Священномученик Поликарп Смирнский мыслит в русле наследия апостола Иоанна Богослова, утверждая учение о ересях и расколах как о предызображениях антихриста и его беззаконного дела: «Всякий, кто не признаёт, что Иисус Христос пришёл во плоти, есть антихрист… И кто слова Господни будет толковать по собственным похотям… тот первенец сатаны»[356].

Апологеты по интересующему нас вопросу здесь не вносят почти ничего нового, вплоть до священномученика Иринея Лионского. Впрочем, мысль святого Иустина Мученика (наследника традиции святого Поликарпа и малоазийской школы в целом) о «приближении» истории к концу и явственном дыхании («стоит при дверях») антихриста[357] предшествует учению святого Иринея о роли и месте возникающих ересей и расколов в «контексте» всего общеисторического процесса.

У святого Иринея Лионского мы находим учение о рекапитуляции (пере- и совозглавлении) антихристом отступившего от Христа мира: «В грядущем звере будет перевозглавление («ἀνακεφαλαίωσις») всего нечестия и всякого коварства… Он перевозглавит («ἀνακεφαλαιούμενος») в себе самом всё смешение зла, бывшее перед потопом и происшедшее от ангельского отступничества… И он (антихрист) перевозглавит («ἀνακεφαλαιούμενος») всё бывшее после потопа заблуждение выдуманных идолов и убиение пророков, и сожжение праведных… (В нём) совозглавится («συνκεφαλαιούνται») всё 6000-летнее отступничество, неправда, нечестие, лжепророчество и обман»[358]. Подобно тому, как рекапитуляция (греч. «ἀνακεφαλαίωσις», лат. – «recapitulatio», буквально – перевозглавление) Христом падшего человечества имеет поступательный исторический характер, прообразуясь в истории Ветхого Завета, также и рекапитуляция апостасийного мира антихристом имеет исторический характер, подготавливается и прообразуется ересями и расколами, которые «сходятся в одном и том же богохульном намерении… – учат богохульству против Бога… и подрывают спасение человека»[359].

Согласно святым малоазийской богословской школы, процесс, названный святым Иринеем альтернативной «рекапитуляцией», уже запущен. Это создаёт для них определённые трудности в понимании того соотношения