Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

практик, которые в ядре уже «вышли в тираж». Но все-таки полупериферия извлекает из мир-системного неравенства определенные прибыли, причем большие, чем несет издержек — иначе она бы и не была полупериферией.

Наконец, периферия — это те страны и регионы, которые подвергаются чистой эксплуатации со стороны ядра и полупериферии. Чистые жертвы гео-экономического неравенства. У них забирают все, что можно забрать, а взамен они почти ничего не получают.

Роли тех или иных стран могут в капиталистической мир-системе меняться, но сама трехчастная структура сложилась с началом капитализма и останется неизменной, пока эта социальная модель не отойдет в прошлое. А в том, что это должно произойти скоро, Валлерстайн, как и всякий марксист, был уверен. Никакого сглаживания развития не произойдет, а будет лишь обострение. Капитализм должен рухнуть под грузом своих противоречий, Шалтай-Болтай обречен на то, чтобы свалиться со стены.

По совести сказать, эта уверенность в скором конце капитализма не раз уже марксистов подводила, но ведь все на свете имеет конец — и тут они рано или поздно окажутся правы. Однако придет ли на смену капитализму миропорядок, который будет хоть в чем-то похож на социалистическую утопию? В конце жизни и сам Валлерстайн начал в этом сомневаться.

История капиталистической мир-системы складывается из двух процессов — производственно-технологических циклов Кондратьева, в ходе которых производятся и продаются материальные ценности и происходит накопление капитала; и циклов борьбы за гегемонию, в ходе которых определяется очередной лидер мир-экономики, отвечающий за определение правил игры и поддержание порядка в рамках системы, в частности, способный применить силу к нарушителю.

Валлерстайн принял и весьма энергично развил теорию великого русского экономиста Н. Д. Кондратьева (1892–1938) о больших циклах экономической конъюнктуры, длящихся 50–60 лет и имеющих повышательную и понижательную фазу. Валлерстайн в своих построениях исходил из привязки этих циклов к новым технологическим укладам.

В рамках капиталистического рынка достичь по-настоящему высоких прибылей может только квазимонополия, то есть бизнес-структура, которая раньше остальных освоила производство того или иного товара и за счет лидерства, патентного права и других рычагов может какое-то время диктовать рынку условия. Эту мысль о роли сверхприбыльного монополизма для стимуляции предпринимательской энергии Валлерстайн заимствовал у другого великого экономиста — австрийца Йозефа Шумпетера (1883–1950), внесшего свой вклад и в анализ кондратьевских циклов.

Первый из выделенных Кондратьевым циклов начался в 1790, а закончился около 1850, его связывают с освоением пара и индустриальной революцией. Второй, 1850–1896 — можно назвать «железнодорожным». Третий,1896–1940 — «электрическим». Четвертый — 1940–1990 (его расстрелянный по личному приказу Сталина в 1938 году Кондратьев уже не застал) — связан с автомобилями и товарами бытового потребления и химией. Предполагаемый идущий с 1990 года пятый цикл считается связанным с IT — от Интернета до смартфонов и прочего.

Пока освоение новых товаров приносит все большую прибыль, а рынок расширяется, продолжается повышательная фаза кондратьевского цикла. Как только рынок насыщается, издержки на производство и конкуренция возрастают, прибыли сокращаются, начинается понижательная, депрессивная волна, в ходе которой стагнация сочетается с увеличением финансовых спекуляций, международным ростовщичеством, среди предпринимателей распространяется стремление вывести капиталы и вынести производство в зоны с более низкой оплатой труда, чтобы сократить издержки, не теряя в прибылях. Это сопровождается стремлением к захвату неэкономических рычагов эксплуатации, в частности, начинается схватка государств за гегемонию, колонии и т. д.

Если кондратьевские циклы — это экономическое дыхание капитализма, причем каждый цикл, несмотря на понижательную фазу, приносит прогресс, то основы политического порядка задаются, по Валлерстайну, циклами борьбы за гегемонию. Гегемоном, по Валлерстайну, становится государство, входящее в ядро капиталистической мир-системы, которое сумело создать наиболее эффективную экономическую модель и выиграло тяжелую тридцатилетнюю войну. По сути, государство-гегемон — это политический аналог квазимонополии, который так же, уходя от чистой конкуренции, перераспределяет значительную часть создаваемой в мир-системе прибыли в свою пользу.

Такими капиталистическими гегемонами в ходе истории мир-системы были Голландия, выигравшая Тридцатилетнюю войну 1618–1648 годов и сокрушившая могущество испанских и австрийских Габсбургов; Англия, выигравшая длительную борьбу с Францией, пиком которой стали условно тридцатилетние войны Французской революции и Империи (1792–1815); США, оказавшиеся победителями в тридцатилетней войне против кайзеровской, а затем гитлеровской Германии (1914–1945).

Любопытный факт, который Валлерстайн почему-то никогда нигде не проговорил: вести тридцатилетнюю войну начинающему гегемону приходится не с гегемоном, утратившим силы, а с сильной державой-претендентом. Причем эта соперничающая держава претендует не на то, чтобы стать новым гегемоном, а на то, чтобы изменить саму форму мир-системы с мир-экономики, основанной на максимизации экономической прибыли, на мир-империю, основанную на внеэкономическом принуждении — налогообложении, данничестве, политическом контроле, ограблении.

Фактически новый гегемон выявляется в связи с тем, что старому гегемону не достает сил отстоять форму мир-экономики и систему торгово-экономической эксплуатации от притязаний очередного имперского проекта. Характерно и то, что новым гегемоном всегда становится держава, которая в наибольшей степени развила морские силы и морскую торговлю, а противостоит ей сила в большей степени сухопутная — Испания, Франция, Германия.

Наконец, еще одна любопытная черта тридцатилетних войн, на которую Валлерстайн не обратил внимания, состоит в том, что новый гегемон выигрывал в них за счет... решающего вклада России. Причем с каждым следующим циклом весомость вклада все более увеличивалась. В Тридцатилетнюю войну Россия оказала серьезную экономическую поддержку Швеции, нанесшей в интересах Голландии удар по Габсбургам в Германии. В ходе Наполеоновских войн — сломила хребет Великой армии Бонапарта. В ходе мировых войн сначала сражением под Гумбиненом сорвала блицкриг Германии в 1914, а потом вынесла на себе всю тяжесть сухопутной войны в 1941–1945 годах.

Почему Россия каждый раз вмешивается в ситуацию на стороне гегемона, хотя затем, как правило, оказывается с ним не в лучших отношениях, и следующее за войной столетие русская публицистика упражняется в проклятиях в адрес вековых врагов англосаксов и в сожалениях о том, что следовало бы создать континентальный блок с Францией или Германией против ненавистных торгашей?

Все дело в особом положении России относительно капиталистической мир-системы. Валлерстайн уделил большое внимание русскому случаю в первом томе своего труда, отметив, что благодаря политике Ивана Грозного Россия избежала опасности повторить судьбу Польши, превратившейся в зерновой придаток европейской торговли.

«Иван Грозный пытался установить автономию Российского государства от европейского мира-экономики, и, в краткосрочной перспективе, это, как мы видим, ему удалось. Он не пускал незваного гостя на порог достаточно долго, чтобы впоследствии, когда этот мир-экономика все же поглотит Россию, она вошла в его структуру как полупериферийное государство (наподобие Испании XVII–XVIII веков), а не как периферия типа Польши» (Валлерстайн 2015: 389).

В то время как в соседней