Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

или иного сообщества, которая не дает себя до конца перемолоть ни капиталистической системе, ни анти-капиталистической. Регулярные механизированные валлерстайновские модели постоянно дают сбои на человеческом материале конкретных культур.

И Россия, на деле, — это не периферия или полупериферия. Как справедливо отмечал Бродель, это «сама по себе мир-экономика», охваченная упорно не желающей сходить с арены мир-империей. Эта мир-империя мирится с существованием западной мир-экономики потому, что та ей мешает сравнительно меньше, чем мешала бы западная мир-империя. Но ведь ситуация может и измениться?

Каждый раз, работая с эмпирическим историческим материалом, Валлерстайн подходил к этому выводу об особости исторического пути России. И каждый раз, как левый теоретик-доктринер, который к тому же должен верить в правоту дела Октябрьской Революции, уходил в сторону от этого вывода. Но пора уже сделать этот вывод за него.

В конечном счете, лучшим надгробием Иммануилу Валлерстайну было бы сохранение новыми поколениями исследователей вкуса к тому, что он умел делать лучше всего — к глобальной истории, мыслящей большими историческими периодами, широкими обобщениями и вековыми тенденциями. Умение видеть историю как целое — это именно то, чему у Валлерстайна, при всех недостатках его специфического марксистского взгляда, следует поучиться.

ЛЕВ, МАНИХЕИ И УТРОБА НАРОДОВ

Л. Н. Гумилев. Этногенез

и биосфера земли

Личность и труды Льва Николаевича Гумилева (1912–1992) не приходится представлять нашему читателю. Сын Николая Гумилева — расстрелянного чекистами поэта и офицера, и Анны Ахматовой, единственной женщины, удостоенной персональных сексуальных оскорблений от ЦК ВКП(б), сам дважды прошедший лагерь, затем войну, затем снова лагерь. Невероятный по живости и силе слога русский писатель, полностью реализовавшийся в жанре «нонфикшен», в котором, впрочем, стер границу с «фикшен». Создатель оригинальной пассионарной теории этногенеза, ответственный за то, что вот уже два десятилетия в каждой третьей статье вы непременно встретите «дефицит пассионарности», «необходимость пассионарного толчка» и «козни антисистемы». Кочевниковед со скандальной репутацией, который, перейдя к исследованию хазар, монголов и Руси, оказался за гранью скандала.

Биография этого удивительного русского человека великолепно описана Сергеем Беляковым в книге «Гумилев сын Гумилева» (Беляков 2013), в которой с горестью отмечен и тот факт, что к концу жизни герой книги идеологически дерусифицировался до такой степени, что начал подписываться «Арсланом».

Как и многие люди моего поколения, я столкнулся с феноменом Гумилева благодаря его блистательным лекциям, которые демонстрировал в эпоху перестройки ленинградский телеканал в программе «Пятое колесо». Слушать Гумилева было действительно чарующе увлекательно. Как-то раз в студии показали мальчика-школьника, который написал в редакцию письмо, что Гумилев ошибается, искажая какие-то исторические факты. Мальчик объяснял, в чем маститый профессор неправ, Гумилев снисходительно слушал, а мне было за этого мальчика мучительно стыдно, за то, что он так глупо поучает пожилого человека, который предложил гениально красивую теорию.

В 1990–1992 годах я находил работы Гумилева в журналах, приобретал впервые вышедшие и переизданные книги. Одним из преподавателей в школе, где я учился, был С. Г Смирнов — увлеченный историк-энтузиаст, один из московских последователей Гумилева, автор прекрасной книги «Годовые кольца истории» и невероятно полезных преподавателю «Задачников» по истории древности и средневековья. Благодаря ему я гораздо лучше начал понимать устройство и рабочие механизмы гумилевской теории, и даже получил возможность подержать в руках один из машинописных томов депонированного в ВИНИТИ «трактата» об этногенезе.

Впрочем, к тому моменту я уже смог прочесть «Этногенез и биосферу земли» в полном виде, официально напечатанном Гидрометеоиздатом. В осень 1991 года шестнадцатилетний мальчик приезжал в парк «Коломенское», садился на камень у родника и погружался в увлекательный мир гумилевских теоретических построений, которые, в отличие от десятков других теорий, с которыми мне в то время приходилось знакомиться, оставляли ощущение жизни и творческой силы.

Прошло несколько месяцев, и на экзамене по этнографии на истфаке МГУ я услышал от преподавателя, специалиста-тюрколога, убийственный в исторической науке приговор: «В «Древних тюрках» половина ссылок — поддельные». С тех пор мне не раз приходилось убеждаться в справедливости этого приговора — скажем, попытка сплошной проверки фактов и утверждений в книге Гумилева «От Руси до России» привела меня к столь же неутешительному выводу — она состояла из перепутанных, голословных и фантастичных утверждений.

Одну из собственных работ я посвятил исследованию созданного Гумилевым мифа о Батыевом нашествии как о «мести за послов», убитых русскими князьями на Калке. Эта гипотеза, ставшая краеугольным камнем «обвинений жертвы», когда вина за чудовищное разорение, принесенное монголами, возлагается на самих русских, оказалась построена на ложных источниковедческих основаниях и психологических реконструкциях.

Монголы даже не заметили убийства послов — во всех рассказах о битве на Калке, сохранившихся в китайской, арабской и персидской историографии, эпизод с послами, якобы ставший поводом для позднейших великих Батыевых походов, даже не упоминается. Если бы нам не рассказала об этом случае новгородская летопись, искавшая причины страшного калкинского поражения в логике христианской нравственной модели, мы бы ничего об этом событии не знали.

С другой стороны, спекуляцией является следующее утверждение Гумилева: «Убийство доверившегося — оскорбление естества, следовательно, божества. Люди, причастные к предательству, не должны жить и производить потомков, ибо монголы признавали коллективную ответственность и наличие наследственных признаков (мы бы сказали — генофонда)» (Гумилев 1970: 291). В данном случае, перед нами не просто произвольная гипотеза — в данном случае перед нами гипотеза, которая сама себя уничтожает. Дед Чингисхана Хабул-хан перебил послов императора Цзинь, о чем с гордостью рассказывал официальный летописец Хулагидов — Рашид-ад-Дин (Рашид-ад-Дин 1952: 36).

Если бы гумилевская гипотеза была верна, то и внук Хабул-хана — Темуджин/Чингисхан, и внук внука — Бату были бы прокляты, и должны были бы рассматриваться как носители дурного генофонда, подлежащие истреблению. Ничего такого в отношении потомков убийцы послов Хабул-хана никто, разумеется, не думал. А сейчас ему, как и его великому внуку, стоят памятники по всей Монголии.

Созданный Гумилевым большой исторический нарратив чуть менее, чем целиком, состоит из такого рода натяжек и ошибок. Иногда — сравнительно безвредных, очень часто — невероятно токсичных, если смотреть на них с точки зрения русского национального самосознания и исторической памяти. Многие годы своей жизни автор этих строк отдал на прямую и косвенную борьбу с этим опасным наследием.

И все же не могу сказать и сегодня, что считаю теорию этногенеза вполне ошибочной. Таковой ее делает ложная, сформированная советским интеллектуальным контекстом физикалистская форма, и столь характерная для многих исторических мыслителей XX века тяга представить те или иные процессы и факторы истории как «естественные» законы, действующие с принудительной, почти механистической обязательностью. Рисуемые Гумилевым