Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

В теоретическом аппарате Гумилева происходило формирование химеры с антисистемной идеологией, жестоко разрушавшей и традицию русского этноса, и его систему воспроизводства. И во всем этом Гумилев если не сам, то его тексты, принимали живейшее участие.

В основе массового гумилевского культа сегодня лежит одна-единственная книга. И это отнюдь не его остроумный и парадоксальный трактат «Этногенез и биосфера Земли», не интеллектуально утонченное, при всей абсурдности многих гипотез, исследование «Поиски вымышленного царства», не увесистый талмуд по теоретическому анти-антисистемизму «Древняя Русь и Великая Степь», и уж, конечно, не гениальная пронзительная «малолитражка» про хуннов в Китае (о ее существовании большинство читателей и не подозревает).

Основой гумилевской «премудрости», многочисленных цитат, общих мест и дидактических выписок служит вышедшая в год смерти Льва Николаевича книга «От Руси до России» — короткий компендиум по русской истории с древнейших времен до эпохи Петра Великого. Эта книга уже в своем названии несла значительный разрушительный заряд, так как, вопреки традициям русской и советской историографии (и в согласии с историографией украинской), противопоставляла Древнюю Русь и новую Россию как два государства, созданных двумя разными этносами.

Гумилеву это противопоставление понадобилось для того, чтобы в рамках его теории этногенеза, задававшей народам предельные сроки существования в 1200 лет, поместить современную Россию в утешительную, более раннюю фазу. Одно дело, если русский народ отпраздновал тысячелетие в 1862 году и сейчас находится на самом закате. А именно к таким мрачным мыслям располагала обстановка 1992 года. И совсем другое дело, если перед нами этнос, зародившийся в результате пассионарного толчка в XIV веке и едва добравшийся до 800-летия. Впереди для такого этноса, по Гумилеву, долгая, творчески богатая «золотая осень». Поэтому Гумилев разделил Россию, начавшуюся лишь в XIV–XV веках, и «Русь», которая была лишь финальной фазой славянского этногенеза, начавшегося в I веке до нашей эры и пришедшего к упадку к XIII веку, поэтому монголы якобы добили умирающего, а не разрушили молодую культуру.

Это омоложение России и русских было релевантно только в логике гумилевской теории, да и то не в полной мере. Китайская цивилизация за время своего существования сменила дюжину государственностей и политических систем, по Гумилеву тогда можно говорить о множестве китайских этносов. Однако и мы, и сами китайцы называем народ «китайцами» со времен Конфуция, а страну и периодически распадающуюся и воссоединяющуюся империю — «Китаем». Соответственно, противопоставлять Русь и Россию у нас не больше оснований, чем говорить о древнем «Хань» и современном «Китае».

Зато введенным Гумилевым разделением немедленно воспользовались антирусские пропагандисты Украины и Белоруссии. «Москали» не имеют никакого отношения к Руси, это признает сам их главный историк! Их «Россия» — это монгольская Орда, а истинная продолжательница Руси — это «Украина-Русь»! Москалей, стало быть, «на ножи». Ничего себе услуга. По сути, гумилевская теория вытолкнула из русского мира десятки миллионов русских — украинцев и белорусов, зато своим номадоцентризмом навязала русским миллионы новых «братьев», ладно бы только в России, а и по всему некрещеному миру, — лишь бы они когда-либо доили кобылиц и хотя бы ненадолго оказались во власти потомков Чингисхана.

Формула «От Руси до России», по сути — формула национального самоотрицания, оказалась чрезвычайно популярна. Так, например, назывался концерт 12 июня 2015 года на Красной площади. Это, в известном смысле, вполне логично, поскольку «День независимости России» — это эталонный праздник национального нигилизма, когда Россия отрицает свою тысячелетнюю историю и притворяется «Российской Федерацией» — страной, которой от роду нет и четверти века. Впрочем, половина концерта оказалась посвящена не России и не РФ, а советской ностальгии и песням о том, как дети разных народов живут мечтой о мире.

Личность и труды Гумилева, подвергшись практически официальной политической канонизации, стали краеугольным камнем все разрастающегося безумия. Рассуждения муфтия Гайнуттдина при открытии мечети в Москве о том, что «Россия — наследница Золотой Орды», покажутся цветочками, когда встречаешься с книгой Г Тюньдешева «Великий хан Батый — основатель Российской государственности» (Минусинск, 2013) или с восторгом украинских борцов с москалями, нашедших на территории самой России подтверждение того, что москали — не русь и не славяне, а монголо-угры и Орда.

Наверчивание евразийских кругов идет по нарастающей, и вот уже «Карамзин курильщика» Борис Акунин рассказывает о том, что Русь формально входила в китайскую империю Юань. Впрочем, последнее утверждение Гумилеву вряд ли бы понравилось, поскольку он был пламенным симпатизантом кочевников, а к Китаю относился весьма сдержанно.

Гумилев чрезвычайно тщательно, десятилетиями, работал над встраиванием определенной системы защиты от нападок критиков — сперва китаеведов и кочевниковедов, затем этнографов, наконец, русистов (масштабное собрание этой критики см.: Лев Гумилев: Pro et Contra 2012). В итоге его противокритическая оборона достигла своего рода совершенства. Во-первых, любая критика в его адрес представлялась как идеологически ангажированная. Сперва — как критика советских «стукачей и доносчиков», которые расстреляли его отца и гнали его мать, а затем дважды упекли Гумилева в лагерь. При таких вводных, любые возражения Гумилеву получали привкус политического доноса, и это аннигилировало возражения академиков Ю. С. Бромлея, главы советской этнографии, Б. А. Рыбакова, главы советской официальной древней русистики.

В последние годы к этой квалификации критиков прибавилась в каком-то смысле противоположная — критика представала как месть «хазарского» научного и околонаучного лобби за нелицеприятное освещение истории Хазарского каганата в «Древней Руси и Великой Степи» и козней антисистемы. Тем самым возражения представителей этого научного лагеря — будь то Я. С. Лурье, или Л. С. Клейн, автоматически квалифицировались последователями Гумилева как злобное шипение разоблаченной антисистемы.

Некоторую проблему Лев Николаевич испытывал лишь с критикой со стороны лагеря традиционных патриотов, представителей «русской партии» — Владимира Чивилихина, подвергшего гумилевскую апологию монголо-татар безоговорочному разгрому во второй книге своего романа «Память». Не менее ядовитой была критика известного историка-антинорманниста А. Г Кузьмина (Кузьмин 2005). Их трудно было записать в советские доносчики и, тем более, в неохазары.

Но на выручку приходило удивительное умение Гумилева привлекать к себе сочувствующих покровителей. Таковым в филологической среде был академик Д. С. Лихачев, когда-то после окончания войны сам страстный русский националист, имевший постоянные конфликты с представителями «хазар» в Пушкинском Доме. Лихачев обеспечил прикрытие антихазарской книге Гумилева.

Поддержку гумилевским концепциям союза с Ордой против Запада оказал литературный критик Вадим Кожинов, авторитет которого в «русской партии» был непререкаем. «На Куликовом Поле Русь сражалась не с Востоком, а с Западом», — повторил Кожинов тезис Гумилева. Так репутация Льва Николаевича в патриотических кругах была в целом упрочена, а из них она плавно перетекла в