Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

расширяют кругозор читателя и заставляют его заинтересоваться сюжетами, которые иначе вряд ли привлекли бы его внимание. Особенно удаются Фернандесу рассказы о малоизвестных и забытых цивилизациях, которые редко включаются в хрестоматии. Он рассказывает о мусульманских королевствах Сахеля, в частности, знаменитом Мали, чей манса Муса привез в хадж в Мекку столько золота, что вызвал инфляцию на Ближнем Востоке. О южной морской границе Китая — Фучжоу, которая вполне могла бы, развернись история Китая иначе, стать тихоокеанской Голландией; о цивилизации кхмеров, построившей Ангкор; об аборигенах Алеутских островов (делая попутно, впрочем, пару русофобских выпадов, хотя вскоре выясняется, что негативное влияние русских было несравнимо с негативным воздействием США, купивших Аляску).

Если приглядеться внимательней, разрозненные и кажущиеся малосвязанными зарисовки Фернандеса пронизывает общий стержень — это усилия по последовательному повышению статуса американских культур и цивилизаций, смещение фокуса глобальной истории с Европы на Америку. В традиционной историографии такое не было возможно. Американские культуры доколумбовой эпохи были гораздо слабее и разрозненней евразийских, к тому же они прекратили существование, оказав лишь минимальное влияние на будущее современных цивилизаций на американских континентах. Поэтому, хотя полной маргинализации они и не заслуживают, но отдавать им почти половину общего объема книги, как делает Фернандес, можно, только проявив некоторую тенденциозность.

Такая же тенденциозность, впрочем, проявляется у многих других западных авторов, не только американцев, и началось все с Арнольда Тойнби, введшего в свой перечень цивилизаций целых три мезоамериканские. США хотели бы восприниматься не как поздняя европейская колония на периферии евразийского мира, а как полноправный представитель древнего высокоразвитого цивилизационного центра. Впрочем, «профит», вполне вероятно, в итоге достанется Мексике.

Если присмотреться к композиции книги Фернандеса внимательно, то этот американоцентризм окажется в ней довольно последовательным. Заключительные главы посвящены в ней именно Атлантической Американской современной цивилизации.

Причем выясняется, что в XX веке цивилизационное влияние Америки оказалось неожиданно огромным — не только регтайм, но и демократия рассматривается им как чисто американский продукт, который до прямого начала американской имперской экспансии не пользовался интересом и уважением в Европе. Автор невольно создает впечатление, что демократия является не лучшей формой цивилизованного государственного устройства, а специфическим экспортным товаром Америки.

Впрочем, к американскому империализму Фернандес относится с прохладцей. Он отмечает, что американская политика после окончания Холодной войны диктуется не столько национальными интересами, сколько страхом утратить гегемонию, а потому список оправданий для вмешательства все больше расширяется. Сдержанно, но отрицательно он характеризует американские авантюры в Боснии и Косово и прямо говорит о понятной ненависти жертв американских бомбардировок.

Мало того, Фернандес отмечает близорукую внешнюю политику Запада, что делает честь его прозорливости, с учетом того, что написано это в 2001 году — фактически он предсказывает сближение России и Турции, которое стало главной геополитической революцией последних нескольких лет:

«У России и Турции разные идентичности, и у каждой есть свои союзники: они по любым меркам — европейские государства, но не обязательно должны ими оставаться. И остальным европейцам придется винить только самих себя, если русские и турки решат взяться за правило: «если не можешь к ним присоединиться — побей их». Однажды это правило может превратиться в политику» (Фернандес-Арместо 2009: 679).

В конечном счете, именно конфигурация Россия-Турция, две «страны-изгоя» из выстраиваемого порядка Евроинтеграции, создала максимум проблем для Запада в ходе развивающегося сейчас глобального политического кризиса.

Но в целом взгляд Фернандеса на Россию почти без остатка скрывается в том, что автор этих строк как-то назвал когнитивной тенью. Цивилизационные достижения русских, как правило, не принимаются в расчет, принижаются. Мало того, если русские начинают выигрывать, то правила игры меняются по ходу соревнований. Русский прыгун с шестом еще над планкой, а диктор уже объявляет, что это были соревнования по прыжкам в длину.

Вспомним первоначальную декларацию Фернандеса о том, что он уважает цивилизации, которые смеют бросать вызов природе даже с риском для себя, а не те, которые подчиняются среде. И сравним с этой декларацией следующий пассаж:

«Теперь за Северным полярным кругом, где среда по определению враждебна человеку, существуют города. В Норильске с его двухсоттысячным населением дома стоят на вечной мерзлоте на сваях, квартиры отапливаются 288 дней в году, постоянно приходится убирать снег, а «уличное освещение вчетверо ярче, чем в русских городах, расположенных южнее». Похоже, в определенных средах цивилизация — это иррациональная стратегия. И здесь лучше подчиниться природе, чем пытаться приспособить ее для нужд человека» (Фернандес-Арместо 2009: 82).

Введенный Фернандесом критерий ценности цивилизации — умение бросать вызов природе и преодолевать ее — применяется им ко всем... кроме русских. Автор пишет с теплотой о саамах, едящих вшей. Об инуитах и о том, как европейцы-викинги проиграли им спор за Гренландию. Пиши автор о норвежцах или финнах, он назвал бы город, подобный Норильску, «отважным вызовом Северу», но поскольку речь идет о русских, то лучше бы им немедленно сдаться.

Когда мне было лет семь и я был обычным советским ребенком — я мечтал переехать в Норильск. Нашел фотографию центральной площади в «Географическом Энциклопедическом Словаре» и воображал себе город, где на улице снег, вьюга и нестерпимый мороз, а внутри уютных домов живут люди, им тепло, светло, и этот свет цивилизации побеждает тьму полярной ночи. Главным в этом детском переживании было именно воображение контраста между природой и побеждающей ее человеческой средой. Когда я вырос и узнал о жизни в настоящем Норильске, особенно в постсоветском, я, конечно, мог только порадоваться, что моя детская мечта не осуществилась.

Немногие способны прожить в этом парадоксальном городе всю жизнь. Да и стоит ли это делать? Но все-таки жить там человек может. Как может жить в Мурманске или в Новомариинске (переименованном советской властью в нелепый Анадырь). Норильск — трудное место, но Фернандес-Арместо довольно точно уловил роль этого города в структуре русской цивилизации. Здесь грань между русским «трудно» и западным «невозможно». Именно здесь торжество русского мира над Арктикой воображалось с особой интенсивностью. И то, что Норильск стоит и развивается — говорит нам, что сражение как минимум не проиграно.

В книге Фернандеса-Арместо есть и другие, не менее анекдотичные пассажи, посвященные русским, например, утверждение, что «и сегодня стены Новгорода мрачно смотрят на окружающую беззащитную дикость». Опрошенные мною новгородцы долго пытались понять, называет ли автор «беззащитной дикостью» людей на речном пляже реки Волхов, или же Новгородскую обладминистрацию, и, в итоге, сошлись на втором.

Заметив, что расшифровка письма майя была одним из самых выдающихся достижений науки в XX веке, Фернандес ни словом не обмолвился,