Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

пути обмена изобретениями, открытиями и влияниями, каковой имелся в Евразии, которую Великая Степь и Великий Шелковый Путь превращали в единый макрорегион. То, что открывалось на одном конце Евразии, непременно доходило до другого (здесь Даймонд также выступает как последователь Мак-Нила).

Причину этого американский биолог видит в том, что распространение растений, животных и идей в пределах одного климатического пояса, широтно, не вызывает проблем. А вот движение тех же активов через климатические пояса, в меридиональном направлении, затруднено. Поэтому широтно ориентированная Евразия оказалась единой счастливой семьей, в то время как меридионально ориентированная Америка оказалась разбита на изолированные семьи, которые были несчастны каждая на свой лад. Не говоря уж о тропической Африке и Австралии, живших и вовсе на отшибе.

Построения Даймонда напрямую зависят от построений великого русского биолога Н. И. Вавилова, обосновавшего теорию центров происхождения культурных растений и создавшего в результате своих многолетних путешествий карту зон первичной доместикации. Путешествия Вавилова описаны в увлекательнейшей книге «Пять континентов», часть рукописи которой сохранилась, несмотря на арест и уничтожение ученого сталинскими палачами, и была позднее опубликована (Вавилов 1987). К сожалению, Даймонд не упоминает Вавилова ни единым словом.

Теория Даймонда не раз подвергалась серьезной критике, как историками, так и биологами. Что мешало, например, полинезийцам, которые развели свиней или, на худой конец, кур по самым отдаленным островам Тихого Океана, включая остров Пасхи, завезти доместикацию и домашних животных в гораздо ближе расположенную Австралию? Однако этого не произошло, и тамошние аборигены, если и узнали о таком уровне развития культуры, то он их не заинтересовал.

Представление Даймонда об изолированности Африки южнее Сахары ни на чем не основано, не говоря уже о недавнем происхождении пустыни, через нее туда-сюда шастали не только караваны, но и целые армии, к примеру, армия султана Марокко, покорившего Сонгай. На востоке Африки она и вовсе прорезывалась Нилом, соединяясь им с самым развитым регионом мира — Средиземноморьем. В Африке существовал собственный центр доместикации — на Эфиопском нагорье. И, однако, все эти отличные карты, вкупе с легкой возможностью заимствований, не породили там цивилизаций столь же выдающихся, как евразийские. Мало того, ни одна из африканских цивилизаций не дотянула до уровня майя, инков и ацтеков, пребывавших в изоляции, а эфиопская цивилизация была скорее отдаленным лучиком цивилизаций Средиземноморского круга.

Наконец, сама изолированность Америки и ее «плохие карты» не столь безусловны, как нас пытается в этом убедить Даймонд. Подробней этот вопрос разбирается в отзыве российского биолога и писателя Кирилла Еськова (Еськов 2010). Он с легкостью называет полдюжины видов, которые могли бы быть одомашнены коренными американцами, но сделано это не было. Упущены ими были, например, северный олень, лось, овцебык, свинья-пекари. Все эти виды или их аналоги были одомашнены в Евразии или после завоевания Нового Света европейцами. Так что, если бы Даймонд был прав, что все народы стремятся одомашнить всех, кого возможно, то коренные американцы явно упустили множество прекрасных шансов, которые ослабили их позиции.

Столь же сомнителен тезис об отсталости Америки в области земледелия. Американским цивилизациям удалось создать высокопроизводительное сельское хозяйство, обеспечивавшее исключительно высокую населенность, недостаток зерновых вполне компенсировался избытком клубневых и корнеплодов. Не случайно, что именно после прихода американских растений Европу ждала продовольственная революция.

Принцип широтного распространения инноваций, предложенный Даймондом, в целом интересен, но также не лишен изъянов — вдоль восточного побережья Америки тянутся горные цепи с одинаковым климатическим режимом, по которым растения и животные могли бы двигаться на большие расстояния. Однако ничего подобного не произошло. Не проявили индейцы интереса и к каботажному мореплаванию, которое моментально дало бы им неплохую систему связей вдоль континента. Можно было бы, конечно, сказать, что все дело в узком бутылочном горлышке на Панамском перешейке, заросшем джунглями. Но вот только майя, создатели высочайшей культуры Америки, были именно обитателями джунглей, а уж если для них была проходима эта среда, то могли быть проходимы и другие.

Для Америки характерна чрезвычайная технологическая косность. Если неизобретение колеса еще можно объяснить отсутствием тягловых животных, то многократную остановку на пороге медного века в перенасыщенной металлами Америке объяснить трудно. Тем более что в Африке металлургию в совершенстве освоили все народы, вплоть до слаборазвитых.

Привилегированность евразийского пространства действительно налицо. Контакты в нем происходили чаще, с большей интенсивностью и продуктивностью. Шло постоянное перекрестное опыление культур и цивилизаций.

Но ответственен тут не только географический фактор — не в меньшей мере Евразии повезло с активной деятельностью индоевропейских народов, которые сперва в северных степях освоили лошадь, сконструировали колесо со спицами и колесницу, довели до высокого уровня металлургию, а затем распространили во все стороны свой завоевательный порыв, создав из Евразии действительно грандиозную систему коммуникаций, где идеи и вещи двигались с высокой для той эпохи скоростью во всех направлениях.

Мало того, образовалась сравнительно единая цивилизационная традиция, в которой следующие поколения культур наследовали и присваивали достижения предшественников. Вавилон наследовал Шумеру. Ассирия наследовала Вавилону. Персия наследовала Ассирии. Эллинизм наследовал Персии. Сасанидская Персия и Византия наследовала Эллинизму. Даже арабы оказались способны сохранить кое-что из предшествующих достижений. В Америке такого действующего начала не оказалось, и большинство американских культур крутились как белка в колесе, состоящем из расцветов и коллапсов.

Здесь мы видим границы той энвайроменталистской концепции, которой придерживается Даймонд.

Он полагает, что в конечном счете успех тех или иных цивилизаций есть следствие развития изначальных потенций, заложенных в той или иной среде. Если успеха не приключилось, значит, дело в том, что изначальная конфигурация условий была неблагоприятной. Это, конечно, очень политкорректно, так как снимает с народов и цивилизаций всякую ответственность за происходящее и обосновывает необходимость «позитивной дискриминации» в отношении тех, кому «просто не повезло». Теория, очень соответствующая золотому веку политкорректности эпохи Клинтона-мужа.

Другая книга Даймонда — «Коллапс» (Даймонд 2008) написана, напротив, в мрачные времена Буша-младшего после 9.11, в эпоху, когда некоторые народы и формы поведения внезапно стали не так хороши, как остальные, авторитаризм стал представляться не самой худшей из стратегий, а мир очутился перед множеством тревожных угроз. Хотя книги Даймонда сравнительно аполитичны, но эта разница эпох не может не наложить отпечатка на доминирующий в них психологический климат.

Центральная идея «Коллапса» если не противоположна идее книги «Ружья, микробы и сталь», то по меньшей мере серьезно корректирует ее. Народы вполне могут сами быть виноваты в своей исторической неудаче и даже гибели. Они могут вести себя неадекватно и привести свою экосистему к коллапсу.

Не только объективные условия среды, но и конкретная жизненная стратегия и даже определенная система ценностей может привести