Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

графики и схемы, которые способны заворожить своей красотой ребенка, в глазах взрослого отдают затхлостью шарлатанства. Все «фазы» и «пассионарные толчки» можно скопом выбросить в мусорную корзину, так как где-то они наблюдаются, где-то — нет, всегда в разное время, и предсказательная сила гумилевской теории в высшей степени сомнительна.

Зато понимание Гумилевым этноса как сообщества, связанного особенной системой адаптаций к ландшафту, передающихся через этническую традицию, представляется истинным. В составленном В. А. Мичуриным под редакцией Л. Н. Гумилева словаре понятий теории этногенеза этническая традиция определена следующим образом:

«Иерархия стереотипов и правил поведения, культурных канонов, политических и хозяйственных форм, мировоззренческих установок, характерных для данного этноса и передаваемых из поколения в поколение. Накопленной этнической традицией и определяется своеобразие каждого этноса, его место в ряду других народов Э. т. закладывается в период молодости этноса, когда он активно вырабатывает навыки приспособления к окружающей среде (этнической и природной). Э. т. может быть нарушена в случае, если этнос становится жертвой химеры, то есть при негативном этническом контакте» (Гумилев 2002: 566). Другими словами, к полному шоку современных «новиопов», числящих себя гумилевцами, этнос — это «кровь и почва». Это система, которая воспроизводит сама себя в определенном ландшафте при помощи людей, которых она отпечатывает по матрице своей традиции — не «гармошки-балалайки», а фундаментальных адаптаций.

Цель существования этноса — при помощи своей традиции воспроизводить себя как этнос.

А вот пассионарность — это свойство не столько этноса, сколько человеческого существа. Пассионарий — это индивид. «Много пассионариев» — это много пассионарных индивидов. Строго говоря, слово «пассионарии» во множественном числе не всегда уместно, поскольку очень часто пассионарии друг друга не переносят и стремятся поскорее друг друга убить или иным способом сжить со свету. Пассионарий — человек с зашкаливающей жизненной энергией, которая отключает у него инстинкт самосохранения, и в этом смысле он всегда один.

Этнос не производит пассионарность, но потребляет ее, как топливо, не как машина потребляет бензин, но скорее как организм потребляет пищу. Этнос выступает как агрегатор пассионарности. Употреби Гумилев в свое время это слово, и все бы встало на свои места.

Задача этноса как системы — «улавливать» пассионариев, втягивать их в себя, «расщеплять» их деятельность на полезные вещества для своего этнического строительства — для расширения территории, экспансии, культурных артефактов и т. д.

Но самое главное для этноса — заставлять пассионариев на биологическом уровне (пассионарность, как мы помним по Гумилеву, передается половым путем) вливать эту пассионарность в этнос через семя, а затем этнос обрабатывает новорожденных членов при помощи традиции.

Именно этого аспекта пассионарности не понимают любители поболтать про «древнерусский интернационализм», который якобы принимал и татар, и немцев, и шотландцев, и осетин. Перед нами не «всеприятие», и не «мультикультурализм», а нечто прямо противоположное — насос, который безошибочно определяет полезного человечка, вытягивает его из его этноса, перемещает в свой, уменьшает заряд там, увеличивает здесь.

Для сильного этноса это беспроигрышная игра. Этнос на подъеме всасывает в себя пассионариев, отметает шлак и полностью перерабатывает полученный человеческий материал своей традицией.

Сама традиция при этом непрерывно гибко развивается, самоадаптируется к результатам деятельности пассионариев. Точнее сказать, традиция объявляет практически все результаты деятельности пассионариев, не противоречащие прямо фундаментальным адаптациям... традицией. Например, «Красавчик Браммел» — типичный пассионарий — придумывает строгий черный костюм и дендизм. Вопиющий вызов всему лондонскому свету. И вот еще при его жизни стиль денди становится британской традицией, образом консерватизма, а сегодня Брам-мелу в Лондоне стоит памятник.

Этнос с проблемами начинает изолироваться, чтобы удержать целостность традиции, пытается достичь «гомеостаза», стать «изолятом». Изоляция позволяет снизить падение пассионарности в системе до естественной убыли. Это единственно верная стратегия, поскольку в этносе главное — это «самогонный аппарат» традиции, пока он не сломан, любой приток энергии может этнос оживить и заставить переродиться, как с этносами постоянно и происходит, и потому многие из них, в лице их традиции, живут гораздо дольше 1000 и даже 1500 лет.

А вот если этносу не удается уйти в гомеостаз, то его накрывает обскурация, его буквально насилуют соседи. В систему непрерывным потоком поступает семя человеческого шлака, соседских субпассионариев (субпассионарий — это тот, кто извлекает энергию из расщепления этнической традиции, ее паразитического использования в диапазоне от паразита социального до паразита интеллектуального). И, напротив, немногочисленные пассионарии, воспитанные в традициях этого этноса, подпитывают собой другие агрегаторы, другие этносы, обрабатывающие детей по своим традициям, «уезжают жить в Лондон».

Когда сегодняшние мнимые последователи Гумилева проповедуют расширение и углубление этого изнасилования русских, рассуждая про «обновление русской крови» горными и пустынными народами, они доказывают только, что восприняли теорию Гумилева как набор лозунгов-кричалок, а не как серьезный аналитический метод.

Нетрудно понять, что приток субпассионариев из этих этносов, а это приток субпассионариев, только субпассионариев, и никого кроме субпассионариев (абрек с ножом, который уверен, что он зарежет и ему ничего за это не будет — это классический субпассионарий), попросту стирает русскую этническую традицию. Демагоги, рассказывающие о том, что выходцы с Кавказа и из Азии «обновят кровь стареющего русского этноса», не понимают, что, во-первых, это народы с очень «старой» кровью. На Кавказе — так вообще реликтовые этносы, лишь растрясенные XX веком. А во-вторых, что к современному пришельцу с Востока, в отличие от татарского мурзы Чагадая и прочих участников этнических процессов в России в XIV–XVI веках, прилагается его мама и его клан, то есть матрица их традиций. Вы не получаете «чужое семя» для русской матрицы, вы предоставляете русскую матку для матрицы чужой.

Послушайся мы этих людей, это была бы биологическая колонизация, а не обновление русских, понижение значений пассионарности в системе, а значит, и ее функциональности. В XX веке, на глазах Гумилева, механизмы русской традиции были сломаны, и их продолжают доламывать и сегодня. Ни о какой нормальной ассимиляции пассионарности из внешней среды, о «насосе», говорить не приходится даже близко.

На сию секунду, наш выбор прост, — изоляция и консервирование своей традиции и своего ландшафта по принципу «собаки на сене». «Индейцы охотились на опоссумов с помощью луков — русские качают газ, ни с кем не делятся землей и отстреливаются ядерными ракетами». Этот выбор, базирующийся на теории Гумилева, не вполне совместим ни с «номадоцентричным» евразийством самого Льва Николаевича, ни, тем более, с тем безумием, которое проповедуют его эпигоны.

Интересно, что Гумилев как мыслитель и теоретик фундаментально противоречит Гумилеву как евразийцу-номадоцентристу. В 1992 году мне попала в руки книга «Древняя Русь и Великая Степь» (Гумилев 1989), в которой была великолепно развернута теория антисистемы