Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

Сам Валлерстайн предсказывал, что страны начнут искать выход в протекционизме, в экономическом сепарировании, который «ненадолго отсрочит угрозы и облегчит положение простых людей». Тем самым он как бы прогнозировал такие феномены, как Трамп, Брекзит и т. д. Однако Валлерстайн настаивал, что в конечном счете все эти меры только усугубят положение. Ни на чем не основанный тезис, актуальный только в рамках левоглобалистского видения мира.

Валлерстайн всегда слишком преувеличивал унитарность мир-системы и невозможность без нее обойтись. Это отличало его от Фернана Броделя, всегда видевшего множественность миров-экономик. На самом деле, вполне можно предположить, что доминирование одной западной капиталистической мир-системы — это симптом экономической недозрелости мира.

Созревание высокоразвитых экономик в отдельных регионах — Китае, Индии, исламском Ближнем Востоке, Латинской Америке, будем надеяться — что и в России, приведет как раз к реализации «антиглобалистского» сценария — каждая из этих экономик начнет работать прежде всего на себя. Экономическая глобализация, бывшая принудительной или связанной с торговым доминированием, эксплуатацией слабых сильными, сменится более равноправной деглобализацией множественных миров-экономик, сравнительно отгороженных друг от друга протекционистскими барьерами и работающих, прежде всего, на свой внутренний рынок. Иными словами, нельзя исключать того, что мы увидим экономическую проекцию хантингтоновского мира, для которой более подходящим окажется не язык валлерстайновской единой мир-системы, а язык дробных и пестрых броделевских «самих по себе миров-экономик».

Вполне вероятно, что в рамках этого деглобализированного мира, скорей всего, не останется почвы для уверенности в торжестве левого проекта, уравнивающего пол, расы, этносы, религии, классы и помешанного на мультикультурализме и эгалитаризме. Для таких обществ будет характерна скорее селективность. Выраженное неравенство по тому или иному критерию и стремление оградить свои внешние границы. Не случайно, что в последние годы Валлерстайн смотрел на дело с большим пессимизмом и призывал своих единомышленников-левых «бежать, как от чумы, от идеи о том, что история на нашей стороне, что мы неизбежно придем к разумному и справедливому обществу».

Построения Валлерстайна были последней на Западе попыткой крупного ученого и мыслителя дать общее осмысление и работоспособную схему глобальной истории. После него такая масштабная макроистория перешла, по сути, в руки шарлатанов, подобных раскручиваемому сейчас Ювалю Харари.

Впрочем, и для самого Валлерстайна был характерен некоторый привкус шарлатанства. Его модель была крайне эклектична, соединяя в себе в основном идеи других мыслителей — Маркса, Люксембург, Кондратьева, Шумпетера, Пребиша, Броделя. Так же, как и его огромный труд был панорамой выписок из работ других исследователей, подвергнутых определенному систематизирующему осмыслению, а не самостоятельной работой с историческими источниками.

Собственной идеей Валлерстайна, по большому счету, была только концепция полупериферии, вызванная к жизни тем, что в модель центр-периферия невозможно было вписать социалистический мир, выглядевший вполне жизнеспособным в 1970-е. Зато с его крахом в 1990-х понятие полупериферии применительно к современности, откровенно сказать, «поплыло». Называть всерьез этим словом Китай с каждым днем становится все труднее.

А главное, валлерстайновская модель была слишком механистична. По крайней мере, до эпохи нынешнего кризиса в ней все работало как часы — повышались, а затем понижались длинные волны кондратьевских циклов, сменяли друг друга циклы гегемонии, капиталисты извлекали выгоды из экс-тернализации издержек, но постепенно лишались такой возможности, четко шли на поводках либерализма консерватизм и социализм. Фактически каждое построение Валлерстайна представляло собой комбинацию таких жестких двухтактных схем, работающих, как добротный поршневой двигатель.

Возможно, сам Валлерстайн понимал ущербность этой экономоцентрической механистичности. Заметно, что от первых к последним томам «Мир-системы Модерна» его позиция заметно меняется. А именно, он гораздо меньше верит в экономику. Оказывается, что гегемония Англии в мир-системе обеспечена была не промышленной революцией, якобы произошедшей в Англии в конце XVIII века, а чисто политическим успехом англичан в борьбе против французов. Именно политическое преобладание позволило англичанам извлечь выгоды из механизации производства, которое шло в эту эпоху повсюду. Решает не экономический базис, а политическая надстройка — здесь Валлерстайн, пожалуй, и в самом деле выходит за пределы марксизма.

Но если это так, то была ли уж так неправа Россия, когда она вместо того, чтобы на всех парах вписываться в ядро и «преодолевать экономическую отсталость», предпочла отстраивать свою имперскую систему, оставаясь в рамках капиталистической мир-системы на периферии или полупериферии? Если политическое важнее экономического, как утверждал в последние десятилетия жизни Валлерстайн, то такой выбор России был однозначно мудрым.

Вопрос скорее уже к нам, почему мы не сохранили свою мир-империю и скатились в революцию и ленинизм, за что заплатили итоговым территориальным развалом русской мир-системы в 1991 году.

Сам Валлерстайн ценил Ленина чрезвычайно высоко и предсказывал, что к 2050 году произойдет полная его реабилитация в России. В ленинизме он ценил идею тоталитарной партии как сплоченной властной группировки, которая решительно преодолевает экономическую отсталость для того, чтобы преодолеть западный империализм и свое периферийное положение.

Впрочем, даже тут Валлерстайну приходится пойти на компромисс с сегодняшним пониманием истории. Он объявляет Ленина... продолжателем реформ графа Витте, возобновившим российскую индустриализацию. Это очевидная неправда — продолжателем Витте был, конечно, Столыпин, а Ленин был уничтожителем русской индустриализации, столкнувшим Россию по доле в мировом промышленном производстве к показателям 1750 года (5 % — для сравнения, перед революцией — 8,5 %).

Удивительно то, что русская индустриализация вообще продолжилась. И это явно не заслуга Ленина или Сталина. Это, скорее, особенность русской цивилизации — способность противостоять деиндустриализации, которую подчеркивал сам Валлерстайн, говоря о том, как Россия перенесла удар английской стальной революции, разом обесценившей экспортный потенциал горнозаводской промышленности Урала. Оказалось, что в таких экстремальных условиях, резко понизивших место Российской империи в европейском разделении труда, Россия смогла удержать за своей промышленностью внутренний рынок тканей, защищенный тарифами, создала сахарную промышленность на основе свеклы.

«Эта ограниченная способность противостоять полной деиндустриализации при немаловажном дополняющем факторе в виде по-прежнему относительно сильной русской армии отчасти объясняет способность русских играть отличную от Индии или Турции роль в мире-экономике начала XX века», — отмечает Валлерстайн (Валлерстайн 2016: 188).

В конце XX — начале XXI века Россия выдержала на этом направлении еще один краш-тест в виде угрозы почти полной деиндустриализации и поглощения Западом в роли периферии африканского уровня. И снова Россия и экономически, и военнополитически выдержала.

Вот чего Валлерстайн никогда не понимал в полной мере благодаря глобализму своего левого мышления! Локальные культуры, из которых составлена его мир-система, цивилизации, о которых, вопреки валлерстайновскому и фукуямовскому глобализму, говорил Сэмуэль Хантингтон, имеют значение. Имеет значение воля к выживанию того