Мучительная любовь и отчаянная страсть Сент-Экзюпери - Елена Ивановна Майорова

Пока же главной невестой его жизни была Луиза. Он писал ей: «Мне совершенно необходимо тебе написать. Хотя словами мне сказать тебе нечего. Это слишком глубоко во мне, слишком переплелось со мной. И смута так велика, что ее не передать никакими словами.

Но, несмотря ни на что, мне необходимо поговорить с тобой. Не потому, что я надеюсь на понимание. Скорее я предпринимаю попытку, обреченную на провал. Слова. Так подбрасывают в воздух почтовых голубей, не зная, долетят ли. Но знаешь, может, посыл значим сам по себе, и он более значим, чем получение. Тебе я отдал всего себя. И теперь, может быть, по собственной воле повторно иду в рабство.

Тебе измениться невозможно. Я сказал тебе, что не понимаю, но я понимаю все, понимаю, – когда ты становишься ближе, когда отдаляешься, когда приходишь ко мне, когда отправляешь меня в изгнание. Ты переменчивая погода, а я все пытаюсь погреть старые раны на солнышке.

Не стесняй себя ни в чем, я прекрасно вижу то главное, что ведет тебя. Ты хочешь, чтобы тебя собрали. Мне трудно выразить тебя словами: жатва, собирающая сама себя. Я думаю о языке, это всегда сотворение мира, который мне кажется самым правдивым.

„Под сенью вечно летящих голубей…“ Вот так мне нужно было бы говорить с тобой, чтобы что-то сказать, опасная моя любовь.

Иногда сердце во мне хмелеет, начинает потихонечку закипать. В горле щекотно от смеха. Я чувствую, счастье переполняет меня, но боюсь его заметить. Осторожно поднимаю глаза и поглядываю на свое счастье. Присаживаюсь поближе к ослепительному солнцу, подставляю спину, греюсь. Млею, как ящерка: я так долго спал…

Но как опасна моя беспечность: по твоему лицу пробежала тень.

Твое лицо.

Потерянная мной колония.

Как-то раз ты назвала меня „слабым ребенком“… Думаю, я и есть ребенок. Не умею строить, не умею владеть. Боюсь, что не узнаю свой дом.

…Вот эту фразу, светлую и безнадежную, я люблю больше всего на свете. „Мое короткое жаркое грустное и блаженное лето“.

Я верил, что оно вернется.

Вот. А мне много не надо. Скромный завтрак поздним утром в день отъезда.

Вот. После этой минуты нежности говорю себе: вот он, мой скромный завтрак.

Моя единственная любовь.

Я знаю, что прожить со мной жизнь невозможно. Я слабее домов, деревьев, всего, что построено. Гораздо слабее. И я так предусмотрительно увел подальше от всего этого своего Берниса. Лучше ли то, что я дал ему взамен? Он врезался в звезду.

Этого слабого ребенка я оставил на плато в Сахаре, вы такого не видали, оно похоже на огромный стан под звездами. Звездами, падающими вниз.

Но все начинается сначала. Узнаю счастье, узнаю весну и свою тоску.

Узнаю слова, которые хочу сказать.

Испуг разбуженного ребенка, он испугался раньше, проснулся и вспомнил об испуге.

Любимая моя, не пугайтесь: я разговариваю сам с собой. Любовь много больше меня. Мне нужно ее рассказать».

В летнем, удручающе пустом Париже Антуан рассчитывал встретиться со старым другом Анри де Сегонем, к этому времени уже занявшим пост председателя Парижского отделения альпийского клуба Франции и высокогорной секции того же клуба. Бывший шалопай совершил множество опасных восхождений и сейчас готовился к покорению почти отвесной северной стены Эгюий дю План в Альпах. Не застал Антуан и никого из знакомых женщин, все разъехались из раскалённого Парижа поближе к природе. В это время он часто писал Люси-Мари Декор, которая тоже была далеко, проводила лето на Ривьере: «Я бродил по Парижу, полному меланхолии…»

Конечно, он не только предавался грусти. Писатель встретился с Гастоном Галлимаром и представил ему несколько страниц рукописи новой книги. Издатель казался удовлетворённым и убеждал работать усерднее.

Но настало время отправляться к месту службы в Южную Америку. В Бордо, откуда Антуан отплывал на пароходе, Ивонна де Лестранж пришла на пирс, чтобы сказать ему полное любви «прощай». Он целовал руки кузины, горячо благодарил её, родную по крови и такую близкую душой, и в этот час действительно был готов пожертвовать ради неё всем…

Но мыслями молодой человек был уже далеко.

Морская стихия, океан чрезвычайно привлекали его. Акулы и летающие рыбы, живо выпрыгивающие из воды вокруг судна, подтверждали, что он действительно покидает Францию. Часами он простаивал на палубе, не в силах оторваться от величественной картины: невообразимо огромная масса воды, непостоянная и изменчивая, меняла цвет от светло-голубого до василькового, потом постепенно омрачалась на глубинах и становилась темно-синей, почти фиолетовой. Море было родным солнцу, луне и ветру. Для них оно пламенело днём и сверкало ночью, отвечало на шёпот ветра крупной зыбью, а то и резким ударом волны… Сколько тайн хранило оно в своих глубинах, сколько отважных сердец успокоилось под тяжёлыми прохладными волнами!

Море осталось первой любовью Антуана. Непостижимая, фантастическая океанская необъятность соединялась с бесконечностью воздушного пространства – второй его большой любви. Но они никогда не соперничали между собой, а чудесно дополняли друг друга.

Впечатления рвались наружу, и, как всегда, Антуану было необходимо их выплеснуть, поделиться своим восторгом, преклонением перед величественной природой с родственной душой, одинаково с ним чувствующей. В те дни он надеялся найти понимание у Люси-Мари Декор, но что-то не сложилось.

Впоследствии Сент-Экзюпери не раз пересекал океан, но никогда больше, занятый развлечениями, работой и людьми, он не испытывал такого единения с водной стихией – как будто провидел своё будущее.

«Ночной полёт»

18 октября в Буэнос-Айресе Сент-Экзюпери встречали друзья Мермоз, Гийоме и Марсель Рейн. Они ввели новичка в курс дела.

Ещё в 1919 году Пьер Латакоэр задумал получить право на доставку почты из Европы в Америку. Кроме сугубо гуманитарной миссии, перевозка корреспонденции являлась коммерческим предприятием и приносила хорошую прибыль. Однако идея пересечь на ещё довольно примитивном летательном устройстве океан казалась слишком смелой. Все попытки оканчивались крахом: падением самолёта и гибелью смельчаков-пилотов. Но в 1927 году никому не известный двадцатипятилетний почтовый летчик Чарльз Линдберг понадеялся на выносливость своей рядовой машины. Через тридцать часов непрерывного полета сквозь бури и снег он стал известен всему миру. Он совершил подвиг, потребовавший таких фантастических усилий, с которыми можно сравнить только рейсы космонавтов. Техника была еще далеко не на высоте, вся тяжесть осуществления задачи ложилась на уменье летчика и на его нервы.

Тем не менее прецедент был создан, и процесс пошёл. Французы получили возможность летать над материком и пользоваться площадками для промежуточных посадок, которые надо было сначала оборудовать, чтобы установить регулярные рейсы.