Мучительная любовь и отчаянная страсть Сент-Экзюпери - Елена Ивановна Майорова

Во время одной из аварийных посадок Антуан оказался один на один с пустыней. Охраняя мешки с почтой, он мог рассчитывать только на помощь друзей. У него имелись два пистолета, три банки говяжьей тушёнки и несколько литров воды в радиаторе. Вокруг – пески и тишина. Вскоре она была нарушена гулом самолёта Гийоме, кружащего в поисках товарища. Почту перегрузили на его борт, а не поместившиеся мешки с письмами остался охранять Антуан. Он занял оборонительную позицию среди дюн, готовый защищать свой груз до последнего патрона; но никто не появился. Какую же радость испытал Сент-Экзюпери, когда к концу дня за ним вернулся Гийоме!

К этому времени относится великое событие: возобновление переписки с Луизой. Он снова каялся и винил себя за ребячество, за то, что не смог ей «соответствовать». «Я был ребенком, вы были женщиной. Ваше сердце, ваша доброта были сердцем и добротой взрослой женщины. Вы склонились ко мне, это было чудесно, но не могло длиться долго. Я не раз перечитывал свои письма и понял, до какой степени они ребяческие. Я был ослепленным мальчишкой. Конечно, вам этого было недостаточно. У меня нет фальшивого самомнения, и поэтому я всегда „пристрастен к вам“ и могу к вам тянуться поверх самого себя».

Возвращаясь к старому спору о полётах, он рассказывал о теперешней жизни почтового лётчика: «Я вернулся в авиацию, но на других условиях. Существует линия авиапочты Тулуза – Дакар, и скоро будет Тулуза – Южная Америка с остановкой в Дакаре. Часть этой линии – примерно две тысячи километров – проходит над непокоренными землями Африки. Случались катастрофы, летчиков убивали. Воодушевления не было. Дело шло неважно. Мне поручили заняться этой линией. Не только водить самолеты, но и постараться наладить отношения с арабами и, если представится возможность, с племенами в пустыне, несмотря на риск. Я почувствовал, что богат, раз могу столько отдавать. И еще – я узнал здесь товарищество, которое куда крепче любой салонной дружбы. Мы летаем на двух самолетах. Если поломка вынуждает одного приземлиться, приземляется и второй, чтобы помочь и выручить.

О товарище, что летит от тебя в ста метрах, ты знаешь: он не пожалеет жизни ради того, чтобы тебе помочь. Отдаст все, что у него есть – солнце, радость, воспоминания, – без пафоса и фразы. Из порядочности. И ты поступишь точно так же. Это ведь здорово, правда?» – писал он в феврале 1927 года из Дакара.

Дидье Дора, насквозь видящий своих пилотов, уже составил о Сент-Эксе мнение: «Быть может, он не отличался особым чутьем, талантом, с которым управлял машиной Мермоз, но, летая с ним, вы чувствовали, что он ведёт самолёт разумом, мозгом, точно и рассчитано, как истый математик». Занятия с преподавателями высшей математикой, о которых наставнику рассказывал Антуан, произвели на Дора сильное впечатление.

Сент-Экзюпери совсем освоился в отряде лётчиков, стал своим этим суровым рисковым мужчинам. С Антуаном чувствовали себя легко и свободно самые разные люди: ему были интересны все, и к каждому он находил свой ключ. Авиаторы получали удовольствие от его блестящих рассказов и его неожиданно необычайно ловкого владения игральными картами. Он постоянно совершенствовал мастерство и стал настоящим виртуозом. Вместе с тем друзья отмечали его некоторую заторможенность в отношении механических объектов – источников опасности, например двигателя. Более того, он часто забывал захлопнуть дверцу, убрать шасси, подключал пустой бензобак и садился не на те дорожки. Но его выручало исключительное внутреннее чутье, помогавшее спастись даже в самых безвыходных ситуациях.

Антуан не мог не испытать себя в сафари. Он подстрелил значительное число шакалов и кабана. В конце концов он столкнулся нос к носу с царём пустыни – львом, выстрелил и ранил животное, но его винчестер дал осечку. Раненый зверь отступил. Потом охотник корил себя, описывая в письме Люси-Мари этот случай: «…Он побрёл прочь, как какая-то корова. Из-за раны он не мог бежать».

Сочиняя письма к Луизе, он описывал не только события и действия, но и раздумья. «Меня сочли сумасшедшим, когда я уехал. Но, Лулу, нужно жить так, как думаешь. Люди зачастую развлекаются, думая или споря. Размышления для них безопасная забава, поскольку никак не влияют на поступки и образ жизни. Меня собирались женить, хотели, чтобы я женился на богатой наследнице и жил мирной, утешительной жизнью.

Хотя и здесь, голубчик, у меня иной раз случаются приступы отчаянной меланхолии: ведь женщина – это такая нежность. А я в один прекрасный день начну стареть, да и мое ремесло быстро нас изнашивает: я могу переломаться, изуродоваться, попасть в плен к маврам. В общем, иногда меня охватывает яростное желание быть счастливым. Именно так: яростное. И если я встречаю очень красивую женщину, щемит сердце.

Может, вам захочется написать мне, голубчик?»

Наполненности его существования хватило бы на несколько жизней: каждодневный лётный труд, друзья-лётчики; в пустыне он приручал газелей и песчаных лисиц; это тоже наполняло его дни смыслом. На эти быстро обрывавшиеся опыты он позже намекал в труде всей жизни «Цитадели»: «…A тот жил напрасной надеждой вложить частицу себя в маленького зверька, воображая, будто любовью можно его вскормить, вылепить, придать ему новые черты… но тут напрасно ждать душевного обмена, ведь когда лисица, гонимая инстинктом, убегает от человека, она ничего не передает от него пустыне, и пустыня не становится богаче».

А ещё были письма: матушке, сёстрам, единственной Лулу, ускользающей Рене, другим подругам сердца:

«Вы меня приручили – и я сразу стал таким кротким. Собственно, так приятно дать себя приручить! Но вы мне будете стоить много грустных дней, и я делаю большую ошибку.

Говорю это, Ринетта, без всякой горечи, но все эти вещи имеют для меня куда большее значение, чем для вас. Несправедливо, что за самую обычную грусть я расплачиваюсь какой-то болью. Грусть – это даже мило. Но вы не научились этого понимать», – эти сетования отправлены Рене де Соссин, но могли бы быть адресованы и Луизе де Вильморен.

Переживания Антуана далеко не бесплодны. Из обид, разочарований, сердечных мук рождались мысли, слова, фразы. И сама пустыня, величественная, загадочная и жестокая, заставляла задуматься о месте человека на планете.

А какие в пустыне были звёзды! Антуан писал Шарлю Саллю: «Я каждый раз проделываю над Сахарой 2000 километров туда и 2000 километров обратно. Представляешь – песок, везде один песок… Пустыня мне всегда напоминает огромную открытую дверь, которой я не видел нигде в другом месте. Если бы ты видел, какие тут звезды, такие оголенные, такие