Мучительная любовь и отчаянная страсть Сент-Экзюпери - Елена Ивановна Майорова

Джуби использовался испанцами как исправительная тюрьма. Но в поисках общества Сент-Экс наладил контакты с испанскими офицерами. Испанцы, хотя и обязанные по политическим мотивам игнорировать французов, не имели ничего против появления нового соседа, человека благородной фамилии, вносящего свежую струю в их застоявшийся быт.

Более или менее изученное пространство заканчивалось у Агадира; дальше начинались пустыня и миражи. Большая часть этой страны не знала о существовании человека. Лишь в немногих местах её пересекали налаженные пути завернутых в синее погонщиков верблюдов. Не ведавшие о достижениях цивилизации, они приветствовали пролетавшие самолёты выстрелами из мушкетов и набрасывались на сбитых ими пилотов с верёвками и ножами. Пилоты знали, что, совершив вынужденную посадку, они станут добычей мавров.

Любознательный Антуан принялся исследовать дикую местность вокруг аэродрома. Он даже сделал попытку познакомиться с языком местных жителей. Подобного интереса никто из европейцев до него не проявлял, и по всей пустыне пошёл слух о желании «белого начальника» научиться говорить и писать по-арабски. Это примирило местные племена с французами, которых они и раньше уважали больше, чем высокомерных испанцев. Впрочем, и с испанцами Сент-Экс пытался установить добрососедские отношения, и почти в этом преуспел.

Уважительная дружба с жителями пустыни сильно пригодилась, когда пропал самолёт с инспектором Эдваром Серром и пилотом Марселем Рейном. Сент-Экзюпери обратился за помощью к своим марокканским друзьям с обещанием щедрой награды. Но и тогда потребовалось четыре месяца сложнейших переговоров, чтобы вызволить двух лётчиков, с которыми в плену обращались предельно жёстко, так что их жизнь висела на волоске.

Пустыня потрясла воображение Антуана настолько, что он, вняв, наконец, настойчивым просьбам друзей, принялся объединять отдельные рассказы, фрагменты и наброски в единое цельное произведение. «Ты искал в себе дар, – сказал Жан Мермоз. – Хватит искать, просто сядь за стол и опиши все, что ты видишь».

Но литературное творчество только отчасти удовлетворяло Антуана. Сердце жаждало любви. Кто же мог понять его, одарить нежностью, как не Рене де Соссин? Однако она не желала возвращаться к этой теме, они уже всё обсудили и всё решили. Наконец, у неё была своя жизнь, и, отбывая в Тулузу, Антуан имел возможность в этом убедиться: Рене спешила в театр, прощание вышло скомканным и оставило оскомину неудовлетворённости. Более того, в его редкие наезды в Париж девушка, как правило, оказывалась занята, недоступна. Он сердился, упрекал за безразличие, сквозящее в её письмах, за равнодушие, за холодность; садился писать и рвал письма, снова писал. Как обычно, они, кроме чудесного яркого слога, пестрели рисунками, выполненными цветными карандашами, но ему казалось, что отклик на них вынужден и скуп. «Я слишком смешон. Бессмысленно выклянчивать дружбу», – с горечью констатировал Антуан.

Жан Мермоз

Но впечатлениями от сумасшедших полётов невозможно было не поделиться, и он писал Люси-Мари: «Я не предполагал, что самолёт в состоянии выдержать подобные удары, не развалившись на части».

Сердясь и обижаясь, он всё-таки снова обращался к Рене: «…Мне не вполне ясно, почему я пишу вам. Я испытываю громадную нужду в друге, которому можно поверить разные пустяки, случающиеся со мной. С кем поделиться? Не знаю уж, почему я выбрал именно вас. Вы такая чужая. Бумага отсылает мне обратно мои фразы. Теперь уж я не могу представить себе ваше лицо, склоненное над письмом, не могу делиться с вами своим солнцем, своим печеньем, своими мечтами. И вот я потихоньку пишу это письмо в надежде пробудить вас и не очень в это веря. Быть может, я пишу самому себе…»

И снова: «Вчера я был очень далеко. Так далеко, что я до сих пор чувствую себя где-то вне мира, чуть-чуть над жизнью, и я испытываю ко всем снисхождение. Никогда, даже в день, когда со мной произошел несчастный случай, я не был так уверен, что гибну. Я спускался с высоты трех тысяч метров, когда почувствовал встряску, – я подумал, произошла какая-то поломка – и мой самолет постепенно вышел из повиновения. На двух тысячах я потерял свободу управления. Мне казалось, что штопор неизбежен, и я написал на приборной доске: „Потеря управления. Выясните. Избежать падения невозможно“. Я не хотел, чтобы потом говорили, что я разбился из-за собственной небрежности. Эта мысль раздражала меня. С каким-то удивлением смотрел я на поля, где должен был разбиться. Совершенно новое чувство. Я ощущал, что бледнею, становлюсь буквально отполированным страхом. Безграничный, но не грустный страх. Новая, невыразимая мудрость.

Оказалось, что поломки нет, и мне удалось дотянуть до земли. Но до последнего момента я не верил в спасение. Когда я выпрыгнул из кабины, я не сказал ничего. Я был полон пренебрежения ко всему, и я думал, что меня никогда не поймут. Во всяком случае не поймут главного. …Несколько секунд я чувствовал во всей полноте блистательное спокойствие дня. Этого дня, крепко слаженного, словно дом, где я был у себя, где мне было хорошо и из которого меня могли выбросить.

Я вернулся, я был под защитой, я очень любил жизнь.

А вы не поймете этого, и никто не поймет. Но я хотел бы заставить кого-нибудь понять. Почему этим человеком оказались вы, хотя вам на все это наплевать? Вы останетесь ко всему этому безразличной».

Будни, на первый взгляд однообразные, на самом деле полные опасностей и риска, захватили Антуана. Собственно, опасности и риск и были повседневностью. Два пилота, доставляя почту, летели над африканским побережьем в непосредственной близости, готовые при необходимости прийти друг другу на выручку. Клочья морского тумана окутывали побережье – плоскость с голубыми пятнами воды и желтовато-коричневыми островками суши. Океан воды с одной стороны был столь же монотонным и бескрайним, как и океан песка – с другой.

Антуан с энтузиазмом делился впечатлениями с матушкой: «Дорогая мамочка. Что за монашескую жизнь я здесь веду!.. Полное отрешение от благ. Дощатая постель, тощий соломенный тюфяк, таз, кувшин с водой. Да еще безделушки: пишущая машинка и казенные бумаги. Настоящая монастырская келья! Самолеты прибывают целую неделю. Затем три дня перерыва. И когда они улетают, я чувствую себя словно наседка, у которой разбежались цыплята. Я тревожусь до тех пор, пока радио не принесет весть об их прибытии в следующий пункт – в тысяче километров отсюда. И каждый миг я готов лететь на поиски пропавшего цыпленка. В часы приливов море добирается до нас, и, когда по ночам я сижу, облокотившись на подоконник моего окошка с решеткой, оно плещет подо мной, словно я на лодке… Чувствую себя хорошо. Мамочка, ваш