Микеланджело. Беспокойная жизнь - Антонио Форчеллино

сразу же стал объектом культа во Флоренции. Леонардо вывел на первом плане битву за знамя между несколькими всадниками. Он остановился на силе ярости, исказившей лица всадников, подчеркивая все ее философские и пассионарные значения, прибегнув для этого к утонченной символике, которой самые образованные из современников будут восхищаться как выражением великой эрудиции автора. Для обозначения «неистовства» сражающихся он воспользовался классическими символами этого чувства: овен на доспехах Франческо Пиччинино, кондотьера[57] миланского войска, рога на голове Аммоне, овечья шкура на его груди. Лица же флорентийских кондотьеров меньше искажены, а их иконографические атрибуты повествуют о стремлении контролировать разумом воинственный дух Марса. На некоторых копиях видны также крылатый дракон, символ мудрости и осмотрительности, и маска Минервы, богини, которая своим умом берет верх над звериной яростью Марса.

Для переноса своего шедевра на стену неугомонный Леонардо прибегнул к новаторской технике живописи. Он подготовил поверхность с помощью изолирующих веществ, чтобы затем уже спокойно, без спешки расписывать ее смешанными с воском масляными красками, не подвластными тирании быстро высыхающей штукатурки. Мы не знаем в деталях, какую технику использовал Леонардо для переноса эскиза на стену, но при виде списка использованных им материалов, который сохранился в расходных записях казначейства, у всякого мало-мальски знакомого с суровой простотой фресковой живописи человека темнеет в глазах. Тридцатого апреля 1505 года было уплачено «аптекарям Франческо и С. Пьеро Пинадоро за 260 фунтов мела для штукатурки и за 89 фунтов 8 унций канифоли для росписи, ценою по 3 сольдо за фунт, и за 343 фунта вольтерранского мела ценою по 5 с. за фунт, и за 11 фунтов 4 унции масла из льняного семени по 4 с. за фунт, и за 20 фунтов александрийских белил по 4 с. 8 д. за фунт и за 2 фунта 10½ унций венецианской губки по 25 с. за фунт; и все это получил для названной картины Леонардо да Винчи»[58].

Использованная Леонардо экспериментальная грунтовка привела к быстрому разрушению произведения, которое капризный художник к тому же не закончил, уехав ради новых прибыльных заказов в Милан и оставив родной город и Пьеро Содерини сокрушаться о его непостоянстве[59]. Поэтому поединок с юным амбициозным соперником неизбежно свелся к сравнению картонов, поскольку Микеланджело тоже не оставил потомкам настенную роспись[60]. Летом 1504 года ему заказали «Битву при Кашине», которой предполагалось украсить стену напротив Леонардовой «Битвы при Ангьяри». Фреска должна была повествовать о событиях июля 1364 года, когда флорентийские солдаты были захвачены врасплох враждебными пизанскими отрядами, освежаясь в водах реки Арно. Флорентийский военачальник Манно Донати, не принимавший участия в купании, расстроил атаку, своевременно подняв тревогу.

Микеланджело изобразил самый момент нападения. Его язык радикально отличается от языка Леонардо. Никаких символических аллюзий, никакого заискивания перед эрудитами. Только обнаженные мужчины, застигнутые во время купания и молниеносными движениями готовящиеся к обороне. Повествование использует язык, целиком сосредоточенный на показе тела: своего рода риторика мускулов, как презрительно выражался Леонардо, раздосадованный тенденцией современных художников преувеличенно подчеркивать мускулатуру изображаемых фигур. Но тела у Микеланджело никогда не переходят границы могучей жизненности и выглядят идеально гармоничными. Сконцентрированность на обнаженном мужском теле избавляет от необходимости прибегать к ученым аллюзиям и к иконографической традиции, оперирующей арсеналом заимствованных из античной скульптуры образов. Молодой художник таким образом обыгрывал мудрого старика, рафинированный язык которого вдруг сделался безнадежно устарелым.

Победа Микеланджело фактически будет признана самим Леонардо, который вскоре после 1504 года возобновит свои занятия анатомией, зарисовывая мускулистые мужские тела. В соперничестве гигантов, похоже, именно молодой художник, Микеланджело, повлиял на старшего, Леонардо, а не наоборот[61]. Надо заметить, что соревнование между ними имело и жизненный аспект. Леонардо не стеснял себя в расходах и ни в чем себе не отказывал, в том числе в удовлетворении эротических желаний, обращенных, как и у Микеланджело, на свой пол. Молодой же художник уже тогда решил направлять всякое сентиментальное и эротическое влечение на собственное художественное творчество, находившееся, в отличие от Леонардо, в центре его личных и социальных амбиций. Столь непохожая модель не только творчества, сколько самой жизни не могла не вызывать в нем злобы. Хотя в этот раз он выиграл битву за уважение со стороны сограждан, нельзя сказать того же о борьбе с собственными инстинктами самоограничения и самопожертвования, которую он будет продолжать всю жизнь.

Глава III

При дворе Юлия II

1. Воинственный папа

На рассвете 19 октября 1503 года на Рим стеной обрушился проливной дождь, меж тем как по городу вместе с осенними лучами солнца, пытавшимися пробиться сквозь плотную завесу облаков, скучившихся между горами Абруццо и Тирренским морем, распространялась тревожная весть. Немощеные дороги превратились в грязное месиво, в Тибр отовсюду сносило всякого рода нечистоты. С крыш, почти смыкавшихся в переулках, петляющих между Пантеоном и собором Св. Петра, на землю низвергались потоки воды, которая буравила землю, забрызгивая стены домов черным пуццоланом. Дождь лился на красный кирпич оставшихся от имперских дворцов гротов, где нашли пристанище пастухи с небольшими стадами, которые в это время года щипали траву между аркой Тита и гигантскими колоннами храма Сатурна. Вода лилась и на арку Септимия Севера, свод которой, все еще наполовину в земле, прикрывал островок сухой земли, предмет соперничества жалобно мычавших коров. По прошествии нескольких часов дождь и не думал прекращаться, однако он не в силах был остановить толпу людей всех рангов и сословий, оставивших свои лачуги и дворцы в городе, все еще укрепленном на манер средневековой цитадели, людей, которые шли, укрываясь от дождя натертыми воском непромокаемыми темными полотнищами. Толпа множилась и, теснясь, двигалась к мосту Сант-Анджело, а затем разделялась на группы у собора Св. Петра. Люди плакали.

Умер папа Пий III Пикколомини, человек настолько добродушный и кроткий, что в Вечном городе, изнемогавшем от злоупотреблений папы Борджа и его сына Чезаре, это казалось чудом. Но чудо продлилось недолго, чуть меньше месяца, и кончина папы вновь поставила неизбежный вопрос о смене престола. Смерть папы Александра VI, с радостью встреченная всеми итальянцами, предоставила его сына Чезаре мести его врагов, которых во многом породила та жестокость, с какой Чезаре расширил Папскую область за счет княжеств Центральной Италии. Многие в Италии, особенно в Риме, охотились за его головой. В частности, влиятельное римское семейство Орсини, ведь за несколько лет до этого по приказу Чезаре был задушен их родственник, выдающийся полководец, и теперь они осадили Ватиканский дворец, где укрылся, притворившись