Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

Телефон завибрировал. Больница. Максим чуть не выронил ложку.

— Да.

— Максим Игоревич? — мужской голос. Врач. Тот же или другой, он уже не различал. Все больничные голоса к вечеру стали похожи на коридор.

— Да.

— По вашей маме. Состояние тяжёлое, но без ухудшения. Давление удалось стабилизировать. Речь нарушена, сознание спутанное. Мы наблюдаем.

— Это хорошо?

— Это лучше, чем ухудшение.

— Я еду. Я буду ночью.

— Понимаю. Езжайте аккуратно.

Максим хотел спросить ещё тысячу вещей: узнает ли она его, будет ли жить, останется ли собой, можно ли было предотвратить, почему именно сейчас, почему он, почему она, почему все эти «без ухудшения» звучат как утешение человека, который не имеет права утешать. Но спросил только:

— Она что-нибудь говорила?

Врач помолчал.

— Спрашивала, поел ли сын.

Максим закрыл глаза. Ложка лежала в руке. Суп остывал. В кафе кто-то смеялся, звякала посуда, Алиса спорила с игрушечной кассой, телевизор показывал молчаливую измену в каком-то сериале. А в больнице, в Северске, женщина с нарушенной речью и спутанным сознанием всё ещё держала одну-единственную нитку: сын должен быть накормлен. Не потому что это решало хоть что-то. А потому что иногда любовь не умеет спасти, но умеет спросить про суп.

— Он ест, — вдруг сказала Тамара рядом.

Максим открыл глаза. Она стояла с подносом у его стола и смотрела на телефон так, будто говорила не ему, а врачу, матери, всей больнице сразу.

— Что? — спросил врач.

Максим выдохнул.

— Я ем, — сказал он. — Передайте ей, если можно. Что я ем. И еду.

— Хорошо, — сказал врач. Голос стал чуть мягче. — Передам.

Связь оборвалась.

Тамара поставила перед Максимом тарелку с двумя котлетами и пюре.

— Я не заказывал.

— Теперь заказали.

— Я не съем.

— Это мы ещё посмотрим.

— Тамара…

Она резко наклонилась к нему, и в её прищуренном глазу появилась такая усталость, что спорить стало стыдно.

— Мужчина. Когда мать в реанимации спрашивает, поел ли сын, сын ест. Это не обсуждается. Даже если ему сорок, он важный, у него нервы, бизнес, пробки и травма детства от лука в супе. Он ест. Чтобы было что передать.

Максим молчал. Молодая пара перестала ковырять пельмени. Даже Алиса посмотрела на него поверх игрушечной кассы и впервые за смену не вынесла приговор.

Он взял вилку.

Котлеты были как у всех матерей и ни у одной конкретно: чуть пересоленные, с хрустящей коркой, внутри мягкие, с луком, который он в детстве ненавидел и сейчас вдруг не стал выковыривать. Пюре было с комочками. Не ресторанная гладкая масса, а домашнее пюре, где картошка ещё помнит, что была картошкой. Максим ел медленно. Каждый кусок проходил через горло как признание в чём-то странном и неловком. Да, он ел. Да, он нуждался. Да, он не был полностью самодостаточным мужчиной из квартиры с итальянской простыней. Да, какая-то женщина с ключом на шее могла поставить перед ним котлету, и это оказывалось важнее презентации.

Он доел котлету. Не потому что хотел, а потому что теперь это было обязательством перед матерью и врачом. В 19:59 вытер руки салфеткой. В 20:00 набрал Артёма.

Сын взял не сразу. Четыре гудка. На третьем Максим уже почувствовал знакомое желание сбросить первым, чтобы не оказаться тем, кого не взяли. На четвёртом Артём ответил:

— Да.

— Это я.

— Я вижу.

— Я обещал в восемь.

— Угу.

— Я остановился. Не за рулём.

Пауза. На фоне у Артёма что-то щёлкало. Может, клавиатура. Может, игра. Может, он просто держал в руке ручку и ломал её, потому что говорить с отцом — тоже работа.

— Ты где? — спросил сын.

— В кафе у трассы. «У Тамары».

— Как бабушка?

— Да. Только другая Тамара. Кормит почти так же.

— Бабушка всегда спрашивает, ел ли я, когда мы приезжаем.

— Знаю.

— Я не люблю её суп.

— Я тоже не любил.

— А сейчас?

Максим посмотрел на пустую тарелку.

— Сейчас ем.

Артём помолчал.

— Она умрёт?

Второй раз за день тот же вопрос. Дети, видимо, не считают нужным придумывать новые формы ножа, если старый хорошо режет.

— Не знаю, — сказал Максим. — Врачи говорят, состояние тяжёлое. Но без ухудшения.

— Это значит плохо?

— Это значит, что пока она держится.

— А ты успеешь?

Максим закрыл глаза. Кафе шумело вокруг, но стало как будто тише. Тамара делала вид, что уносит тарелки, а Алиса считала игрушечные деньги и косилась на него.

— Я очень постараюсь, — сказал Максим. Потом сам услышал, как это звучит, и поправился: — Я еду. Я не останавливаюсь надолго. Я хочу успеть.

— Ты всегда говоришь «постараюсь».

— Да.

— Я это слово не люблю.

— Я тоже уже.

— Правда?

— Правда.

На том конце стало тихо. Потом Артём спросил:

— А бабушка какая была, когда ты был маленький?

Максим не ожидал этого. Он думал, сын будет молчать, злиться, спрашивать о смерти или вообще уйдёт в игру. А он спросил про бабушку. Не про больницу. Не про вину. Про человека до всего этого.

— Она… — Максим посмотрел на тарелку с остатками пюре, на чай, на варенье. — Она очень плохо пела. Прямо ужасно. Но всё равно пела, когда готовила. У неё была песня про рябину, и она каждый раз путала слова. Отец говорил: «Тамар, у тебя рябина уже третий куплет страдает». Она бросала в него полотенцем.

Артём тихо фыркнул.

— Серьёзно?

— Да. Ещё она делала пирожки с капустой и всегда говорила, что они не удались. Даже если они были нормальные. Это у неё был ритуал. «Ой, тесто сегодня плохое». И тут же ставила тарелку на стол так, будто попробуй только не съесть.

— А ты ел?

— Конечно. Я же хотел жить.

Артём засмеялся. Коротко, сдержанно, но засмеялся. Максим почувствовал это как маленький свет в груди. Не победу. Не прощение. Просто сын засмеялся от его слов, и мир на секунду перестал быть полностью сломанным.

— Она строгая? — спросил Артём.

— Очень. Но странно строгая. Могла наорать, что я без шапки, а потом идти за мной три остановки, чтобы всё-таки отдать шапку. Могла сказать, что я неблагодарный, и через пять минут сунуть мне в карман