Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

и уже не верят ни в расписание, ни в государство, ни в собственные ноги. Здесь автостанция была чистая. Слишком чистая. Плитка на крыльце без трещин, табло работает, лавочки ровные, урна пустая. В окне кассы сидела женщина с причёской «я пережила всё, но фен у меня отобрать не удалось» и листала журнал. На парковке стояли три автобуса, блестящие так, будто их только что нарисовали. Ни одного курильщика у входа. Ни одной бабки с клетчатой сумкой. Ни одного мужчины, который спорит с водителем о мешке картошки как о правах человека. Город без лишнего шума. Город, из которого аккуратно вырезали всё, что обычно делает место живым и невыносимым.

— Вы въехали в зону сниженной привязанности, — сказал навигатор.

— Звучит как новый жилой комплекс.

— Здесь отсутствуют болезненные ожидания.

— То есть люди тут никого не ждут?

— Ожидание является источником страдания.

— Ага. А жизнь — источником хлопот. Может, сразу не рождаться?

Навигатор не ответил. Он вообще любил замолкать после самых точных реплик, как плохой собеседник, который понял, что проиграл, но не собирается признавать.

Максим ехал по главной улице. Магазин «Берёзка» был на месте, но вывеска новая, без кривой лампы, под которой в детстве собирались мужики и обсуждали хоккей так, будто их мнение могло изменить судьбу сборной. Парикмахерская «Локон» тоже была на месте, но теперь называлась «Локон+», потому что даже провинциальная парикмахерская не устояла перед желанием быть приложением. Около школы стоял турникет, охранная будка, аккуратный забор. В настоящей школе забор был дырявый, и через эту дырку Максим с Дроном бегали в магазин за газировкой, когда их официально посылали в библиотеку. Здесь дырки не было. В этом городе вообще, кажется, не было дырок. Ни в заборах, ни в расписаниях, ни в памяти. Всё гладко. Всё починено. Всё мёртвое.

Телефон потерял сеть. Не полностью — значок показывал четыре палки, но ни одно сообщение не отправлялось. Он попробовал открыть переписку с Артёмом. Чат открылся, но вместо последних сообщений там была пустота. Не белый экран, не ошибка. Просто переписка начиналась с сегодняшнего дня, с его сообщения «Я позвоню», а потом ничего. Не было «Бабушке привет». Не было «Не забудь». Не было смеха про суп. Максим почувствовал холод под рёбрами и сразу проверил контакт. Артём был на месте. Фото — тоже: мальчик в серой толстовке, недовольный тем, что его фотографируют. Максим нажал вызов. На экране появилось: Номер не обслуживается в данной зоне.

— В какой данной зоне? — спросил Максим. — В зоне без детей?

Навигатор ответил:

— Некоторые связи не подтверждены местными данными.

— Местными данными? Ты сейчас моего сына в реестре ищешь?

— Для Северска-2 отсутствует запись о вашем отцовстве.

Максим резко нажал на тормоз. Сзади никого не было, никто не сигналил. Машина остановилась посреди улицы. На тротуаре женщина с собачкой даже не повернула головы. Собачка, маленькая белая дрянь с глазами пенсионного фонда, посмотрела на «семёрку» и зевнула.

— Повтори, — сказал Максим.

— Для Северска-2 отсутствует запись о вашем отцовстве.

— У меня есть сын.

— В текущем маршруте эта связь подлежит подтверждению действием.

— Да пошёл ты.

— Нецелевой маршрут невозможен.

Он ударил ладонью по рулю. Старый клаксон пискнул коротко и жалко, как уточка, которую разбудили в морге. Женщина с собачкой наконец посмотрела на него, осуждающе поджала губы и пошла дальше. Максим съехал к обочине, включил аварийку. Руки дрожали. Ему хотелось немедленно выбраться из этого города, развернуться, рвануть обратно на трассу, к мокрым полям, фурам, хамоватым кафе, солонкам, котлетам, к любому месту, где у людей хотя бы есть грязь под ногтями и дети в телефоне. Но навигатор показывал только одну синюю линию — прямо, к центру. Точка маршрута называлась теперь не Северск-2, а Дом без вас.

Он поехал.

Дом без него оказался его детским домом. Пятиэтажка на улице Строителей, только покрашенная в спокойный бежевый цвет, который обычно выбирают люди, боящиеся жизни. В настоящем доме фасад был серый, с облупившимися балконами, с пятнами сырости, с вечной трещиной у третьего подъезда, похожей на молнию. Здесь всё было аккуратно. Дом как после косметического ремонта перед продажей, когда внутри ещё воняет старой трубой, но снаружи уже написано «уютный район с развитой инфраструктурой». Во дворе стояла новая детская площадка: горка, качели, резиновое покрытие. На скамейке сидели две женщины. Одна кормила голубей, вторая вязала что-то розовое. Голуби клевали хлеб дисциплинированно, без драки. Даже голуби тут были неправильные.

Максим припарковал машину у подъезда. Место, где отец обычно ставил «семёрку», было занято серебристым кроссовером. На его заднем стекле висела наклейка: «Спасибо, что держите дистанцию». Максим почему-то воспринял это как личное оскорбление.

Он вышел. Воздух во дворе пах мокрым песком, свежей краской и чем-то стерильным, как подъезд после визита управляющей компании, когда всё вымыли, но жить там стало ещё противнее. У третьего подъезда сидела бабка. Не та, что была в его детстве. Та давно умерла, наверное, хотя Максим не знал точно. Эта была похожа на всех подъездных бабок сразу: маленькая, сухая, в коричневом пальто, с платком, завязанным так крепко, будто она удерживала голову от побега. В руках у неё была пластиковая папка с квитанциями. На коленях — банка с маринованными огурцами. Почему огурцы были во дворе в ноябрьскую сырость, спрашивать не хотелось. Некоторые люди носят с собой документы. Некоторые — огурцы. У каждого своя система защиты.

— Вы к кому? — спросила она, едва Максим подошёл к двери.

— В сорок вторую.

— К Морозовым?

— Там Коренёвы жили.

Бабка посмотрела на него поверх очков. Очки были такие толстые, что глаза за ними казались рыбами в аквариуме.

— Коренёвы? Не было таких.

— Были. Тамара Петровна Коренёва. Игорь Николаевич. Их сын Максим.

— Сыновья у всех, милый. Потом ищи их свищи. В сорок второй Морозовы живут с девяносто восьмого. До них была Галина Степановна, царствие ей, но она без сыновей. Только племянник, алкоголик и баянист, что одно другому не мешает.

— Вы ошибаетесь.

— Я? — Бабка даже выпрямилась. — Я сорок лет в этом дворе ошибаюсь профессионально, но не по жильцам. Я тут всех знаю. Кто кому должен, кто у кого ночевал, кто мусор не сортирует, кто кота на балконе держит, хотя кот против. Коренёвых не было.

— Я здесь вырос.

— В каком смысле?

— В прямом.

Она посмотрела на