Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

— Здесь такие не растут. Здесь такие иногда приезжают права качать по наследству.

Максим почувствовал, как в нём поднимается раздражение, очень знакомое, почти уютное. Раздражение давало форму. С ним легче, чем со страхом.

— Послушайте, я жил здесь до восемнадцати лет. Третий подъезд, четвёртый этаж, справа. У нас на кухне окно во двор. На балконе отец держал зимнюю резину. В подвале прорвало трубу в девяносто девятом, я провалился ногой в грязь и потерял кроссовок. Вон там, у песочницы, Дрон разбил мне нос, потому что я назвал его вертолёт кастрюлей с пропеллером. У второй берёзы Ромка Кузьмин впервые поцеловал Светку Пичугину, а потом его стошнило от волнения. Как вы можете говорить, что меня здесь не было?

Бабка слушала внимательно. На имени Ромки Кузьмина нахмурилась.

— Ромка был, — сказала она. — Светка была. Стошнило, да. Весь двор видел, кроме её отца, а он как раз должен был. А тебя не было.

Эта простая фраза оказалась хуже крика. Ромка был. Светка была. Дрон, может, был. А его — нет. Не весь мир стёрся. Только он. Самый экономный вариант катастрофы.

— Как вас зовут? — спросил Максим.

— Зинаида Павловна.

— Зинаида Павловна, может, я вам фотографию покажу?

— Показывайте. Я люблю фотографии. На них люди ещё стараются выглядеть лучше, чем есть.

Максим достал телефон, открыл галерею. Фотография из письма отца — он у «семёрки», отец рядом — была там? Нет. Она была бумажная, на сиденье в машине. Но в телефоне должны были быть другие старые фото: мать, отец, двор, школьный выпускной, хоть что-нибудь. Он листал галерею и видел презентации, скриншоты, фотографии документов, Артёма на катке, Риту на море, машины, отчёты, какие-то случайные кадры из ресторанов, но детских фотографий не было. Вообще. Как будто его жизнь началась сразу взрослой, в рубашке, с недосыпом и рабочими чатами.

Он сбегал к машине, достал пакет с отцовским письмом. Фотография была на месте. Отец, маленький Максим, голубая «семёрка». Он почти с облегчением протянул её Зинаиде Павловне.

— Вот.

Бабка взяла фотографию двумя пальцами, как улику. Прищурилась.

— Машину знаю.

— Машину?

— Игоря Николаевича машина. Он ко второй секции к тестю ездил. Мужик рукастый был, молчун. Жена у него… — Она задумалась. — Нет, жены не помню.

— Это мой отец.

— Может, и отец. Только мальчика не вижу.

Максим выхватил фотографию. На снимке рядом с отцом теперь стояла машина. Отец прикрывал глаза от солнца. Его рука лежала на крыше «семёрки». Рядом — пустое место. Никакого мальчика с мороженым. Только тень, странно проваленная, будто человека вырезали плохо и не до конца.

У Максима занемели пальцы. Фотография дрожала. Отец улыбался в пустоту. И это было так невыносимо, что Максим на секунду перестал дышать.

— Не суетитесь, — сказала Зинаида Павловна неожиданно мягче. — На фотографиях все когда-нибудь исчезают. У меня муж сначала из жизни исчез, потом из альбома. Теперь на снимках я одна возле моря, хотя он точно был. Синюю панаму носил, мерзавец. Терпеть её не могла.

— Почему так происходит?

— Потому что не надо доводить людей до состояния, когда миру проще убрать вас из кадра.

Она сказала это без мистики, как подъездное правило: не бросайте мусор мимо ведра, не курите в лифте, не доводите мир до удаления вас из кадра.

— Мне надо подняться, — сказал Максим.

— Домофон не работает для тех, кого нет.

— Что?

— Пробуйте.

Он набрал номер квартиры. 42. Вызов пошёл. На экране домофона появилась надпись: КВАРТИРА НЕ ПОДТВЕРЖДАЕТ СВЯЗЬ. Потом: ОШИБКА ДОСТУПА.

Зинаида Павловна достала из папки ключ-таблетку.

— Ладно, проходите. А то будете стоять, как совесть у подъезда.

— Спасибо.

— Не благодарите. Мне любопытно, чем закончится. В моём возрасте любопытство полезнее витаминов.

Подъезд был чистый. Слишком чистый. На стенах не было надписей, не пахло кошками, сыростью, жареной картошкой, чужими тапками. На первом этаже висела доска объявлений: Собрание жильцов. Повестка: тишина, порядок, отсутствие лишних лиц. В лифте играла тихая музыка. Лифт. В их доме никогда не было лифта. Пятиэтажка без лифта — это же почти закон природы, как комары летом и тётки в бухгалтерии. Максим застыл перед металлическими дверями.

— Лифт поставили? — спросил он.

— Всегда был, — сказала Зинаида Павловна.

— Здесь не было лифта.

— Значит, вам другой дом нужен.

Она нажала кнопку. Лифт открылся. Внутри было зеркало. Максим увидел своё отражение и на секунду не узнал себя. Лицо усталое, щетина, глаза красные, куртка помятая. Но отражение было как будто слабее настоящего. Чуть прозрачное. Он моргнул — стало нормально. Или почти.

На четвёртом этаже пахло свежей краской. Дверь квартиры 42 была чужой: коричневая металлическая, с золотистой ручкой, ковриком WELCOME, что в Северске выглядело почти экстремизмом. Максим нажал звонок. За дверью послышались шаги. Открыла женщина лет сорока пяти, в домашнем халате с леопардовым рисунком. На голове полотенце. В руке — пульт от телевизора. Она посмотрела на Максима с раздражением человека, которого выдернули из сериала в момент, когда богатый наконец должен был признаться бедной.

— Вам кого?

— Извините. Здесь раньше жили Коренёвы?

— Кто?

— Коренёвы. Тамара Петровна. Игорь Николаевич.

— Мы тут двадцать лет живём.

— Можно я… — Максим осёкся. Что можно? Войти в чужую квартиру, чтобы убедиться, что его детская комната теперь стала кладовкой? Понюхать воздух? Потрогать стену? Найти под обоями царапину от своего роста?

Женщина сузила глаза.

— Вы из управляющей?

— Нет.

— Из банка?

— Нет.

— Тогда нельзя.

Из глубины квартиры донёсся мужской голос:

— Лар, кто там?

— Не знаю! Мужик какой-то. Коренёвых ищет.

— Скажи, чтобы в паспортный шёл!

Лариса пожала плечами.

— Слышали? В паспортный.

— У нас на кухне была трещина у окна, — сказал Максим. — Отец её заклеивал скотчем каждую зиму. А в моей комнате на подоконнике была дырка от паяльника. Я тогда делал корабль из пенопласта и прожёг.

Лариса смотрела на него уже не раздражённо, а осторожно. Как смотрят на человека, который либо сумасшедший, либо знает слишком много о вашей дырке.

— Какая дырка?

— На подоконнике. В комнате справа.

Она молчала. Потом сказала:

— У нас там шкаф.

— Можно посмотреть?

— Вы совсем?

— Пожалуйста.

Из кухни вышел мужчина в майке, с животом и лицом, на