Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Насквозь, — подтвердил я, перевешивая полупустой бурдюк обратно на пояс. — Только тихо. Очень тихо. Сандра — ты слушаешь землю, ведёшь нас, мы идём след в след. Ариана — света не зажигать, пока я сам не скажу. Совсем не зажигать. Вспыхнешь — и сюда на свет разом сбежится всё это поле, и нас порвут раньше, чем ты моргнёшь.

Ариана молча кивнула. Лицо у неё было белым как мел, губы сжаты в тонкую линию. После того, как на весах она при всех прокляла собственный дар света, ей и самой меньше всего на свете хотелось зажигать свой огонь.

Я положил влажную от пота ладонь на потёртую рукоять кхопеша, проверил большим пальцем, легко ли клинок выходит из ножен. Легко. Скользит как по маслу. Хоть что-то хорошее в этой дыре.

И мы пошли через поле мёртвых панцирей.

* * *

Идти по сброшенному хитину было всё равно что красться впотьмах по полу тесной лавки, густо заваленному битой фарфоровой посудой, точно зная, что злобный лавочник спит тут же, под прилавком, в обнимку с заряженным ружьём.

Каждый шаг приходилось ставить с мучительной, выматывающей душу оглядкой. Сперва занести ногу. Потом носком сапога осторожно, миллиметр за миллиметром, сдвинуть верхнюю ломкую шкуру в сторону. Нащупать подошвой твёрдый песок в прорехе. Медленно, затаив дыхание и слушая стук собственного сердца в висках, перенести вес. Замереть. Убедиться, что ничего предательски не треснуло. Повторить.

Звонкие пустые оболочки лежали внахлёст, цеплялись друг за друга кривыми зазубринами и шипами, и стоило задеть хоть одну неловко — она противно, резко хрустела на всё поле. Этот хруст катился в глухую тишину, как тяжёлый булыжник в глубокий колодец, многократно отдаваясь эхом.

После каждого такого хруста мы намертво вмерзали на месте. Я просто переставал дышать, чувствуя, как холодный пот катится по спине под рубашкой. Песок под нашими ногами в эти долгие мгновения медленно, тяжело вздыхал — там, внизу, под нами недовольно ворочались сонные сотни.

Сандра вела. Она шла впереди меня — слепая, на ощупь, выставив вперёд раскрытую левую ладонь. Она слушала землю лучше, чем я видел её своими глазами. Коротко поднимала руку с растопыренными пальцами — стой. Вела кистью чуть в сторону — там пусто, обойди по дуге. Я шёл след в след за ней, стараясь ставить ноги в её отпечатки, держа её за плечо, чтобы не потерять в синей обманчивой мгле, а Ариана крепко держалась сзади за мой ремень. Старая, надёжная цепочка, отлаженная в кромешной темноте наших скитаний.

И всё-таки я едва не убил нас всех, когда мы миновали примерно половину этого проклятого поля.

Я заметил беду в самый последний, отчаянный миг. Сандра как раз плавно увела нас влево, огибая особенно высокую кучу крупных, сваленных в холм панцирей. Я шагнул следом за ней, поставил правую ногу на чистое место между двумя хвостами — и под моим сапогом песок вдруг поехал.

Не хрустнул ломкий хитин. Именно песок — подозрительно гладкий, чистый, без единой лежащей на нём шкуры, без единого камешка, — потёк вниз с тихим, зловещим шипением, как вода стремительно уходит в сливную воронку.

Я инстинктивно отдёрнул раненую ногу, рванулся всем телом назад и, не удержав равновесия, тяжело повалился на спину прямо на груду битого хитина.

Поле под моей спиной зазвенело и захрустело так, будто разом обвалилась целая витрина со стеклом в лавке ростовщика. Грохот показался мне чудовищным, оглушительным.

Но мне было плевать на грохот, потому что передо мной, там, куда я едва не перенёс весь свой вес и где только что была твёрдая земля, в песке вдруг распахнулась зияющая яма. Воронка. Идеально гладкая, круглая, геометрически правильная, шага в три поперёк, с круто уходящими вниз сыпучими стенками. И на самом дне этой жуткой воронки, в густой чёрной тени, что-то быстро и нетерпеливо шевельнулось, громко клацнув жвалами в предвкушении добычи.

Я знал такие штуки. Я видел подобную ловчую воронку под третьей аркой во дворе семи входов, давным-давно, ещё в самом начале своего пути. Туда сползает всё живое, что по глупости ступит на край: песок течёт под ногами, как жидкая грязь, неумолимо утягивая вниз, прямиком к ждущим на дне жвалам. И чем больше ты дёргаешься, барахтаешься и паникуешь, тем быстрее съезжаешь в голодную пасть. Только та, старая воронка во дворе, была брошенная, пустая, засыпанная мусором.

А в этой явно кто-то жил, и этот кто-то был очень, очень голоден.

— Воронки, — выдохнул я, торопливо отползая на локтях назад по хрустящим панцирям, сдирая кожу в кровь. Сердце колотилось о рёбра так, что больно отдавало в горле. — По всему полю. В чистом песке между шкурами. Не наступать на гладкое. Слышите меня? Где гладко и нет хитина — там яма.

— Поэтому хитин и не убирают, — тихо, севшим голосом произнесла Ариана у меня за спиной. В её дрожащем голосе проскользнуло что-то похожее на нездоровое, заворожённое восхищение устройством этого ада. — Шкуры лежат там, где безопасно ходить. Чистый песок — это ловушки. Они метят свой дом… наоборот. Не показывают, где можно ходить, а показывают, где нельзя наступать.

Умно устроено.

Я лежал на спине среди битого, колючего хитина, смотрел в чёрное, равнодушное небо с синими пульсирующими прожилками далёких молний и думал о том, что мы добровольно забрались в пасть к чему-то, что строит свои ловушки лучше, чем Эрик в приюте, лучше, чем я сам, лучше, чем наши приютские воспитатели-ветераны, прошедшие войну. А это, поверьте мне на слово, была чертовски высокая планка.

И вот тогда гладкий песок вокруг ловчей воронки угрожающе вспух буграми.

* * *

Их вышло сразу трое.

Они поднялись из песка гладко, без разбега, без лишней возни — будто всё это время лежали там, прямо под поверхностью, и ждали, зарывшись в чёрную пыль по самые свои чёрные глаза-бусинки. Теперь песок просто схлынул с их широких горбатых спин, как стекает грязная вода с камня.

Скорпионы.

Но это была не та мелкая, с ладонь, дрянь, которую я когда-то с отвращением давил камнем в самом начале пути. Эти трое были размером с матёрую, крупную сторожевую собаку. В плотной матовой буро-чёрной броне, отполированной бесконечным трением о песок до тусклого, маслянистого блеска. С массивными клешнями, каждая в две мои широкие ладони, и высоко задранными над спинами членистыми хвостами. На конце каждого хвоста, у самого острия кривого зазубренного жала, тяжело и влажно набухали мутные жёлтые капли.

Авангард. Сторожа. Откормленный, злой молодняк большого хозяина,