Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

class="p1">— Со слепой, — легко согласился он, даже не моргнув глазом. — Её, кстати, я с собой не беру. Сразу говорю, на берегу, чтоб ты потом не торговался и сопли не жевал. Глаза, которые не смотрят и не видят опасности, я кормить не стану. Это чистый балласт.

Сандра рядом со мной даже не дрогнула. Она всё это уже слышала — давно, у стен старого дома-храма. Тогда она сама, по доброй воле, предложила себя бросить, чтоб мы вдвоём спаслись. Сейчас она не проронила ни звука, стояла прямая, как струна, и крепко держала меня за левую руку.

— Нет, — сказал я как отрезал.

— Я никуда не тороплю, — Эрик пожал плечами, сунув руки в карманы куртки. — Подумаешь. Время пока есть. — Он небрежно мотнул головой вперёд, за нашу спину, туда, где за каменистым гребнем долины под всполохами молний темнело что-то огромное, чего я отсюда ещё толком не разглядел. — Там, куда ты сейчас так упорно лезешь, втроём не пройти. Совсем без шансов. Я хорошо знаю эти гиблые места — мой гимназист по стенам выбитым читал, что на них выбито. То, что там впереди сидит на проходе, в одиночку не берёт никто. Ни один герой. Так что ты ещё прибежишь. Сам ко мне приползёшь. И вот тогда мы поговорим о твоей доле. По-человечески поговорим. — Он усмехнулся краешком губ. — Строго по уставу.

— Не дождёшься, мразь.

— Дождусь, — сказал он мягко, без всякого картинного зла, как говорят о неизбежной смене погоды. — Я парень терпеливый. И, в отличие от тебя, у меня вода есть. А у тебя, я смотрю, кожаный бурдюк к спине прилип — пустеет?

Я стиснул зубы и не ответил. Бурдюк на моём боку и вправду висел почти плоский, жалкий. Девятнадцать крошечных глотков тёплой, отдающей тиной воды на троих — это не вода. Это злая, изощрённая насмешка над жаждой. А он всё это прекрасно видел и наслаждался тем, что я знаю, что он видит.

— Беги, водник, — сказал Эрик почти добродушно, махнув рукой. — Беги к своему персональному пеклу. Я тут пока постою, отдохну. Эти камни меня всё равно не пустят — придётся крюк давать, обойду лощиной по широкой дуге, к самому утру буду на той стороне, у воды. Там и свидимся.

Он неспешно развернулся и отступил в темноту, к своим теням с шестами. Пронзительный свист он на этот раз пускать не стал. И от этой неожиданной тишины стало только хуже. Мурашки поползли по спине.

Мы пошли вперёд. Прочь от гудящих весов, прочь от самоуверенного Эрика, к спасительным синим молниям на горизонте.

Я отвёл девчонок шагов на полста от круга, за невысокий каменный гребень, чтоб нас гарантированно не было видно от весов. И тут силы кончились. Ноги у всех троих подкосились разом. Мы без сил повалились на жёсткий песок в неглубокой ложбинке. Очередной привал — какой ни есть, но привал. Тридцать первый за всю эту кошмарную дорогу, если я, конечно, ещё не сбился со счёта в своём воспалённом мозгу.

Я дрожащими пальцами отвязал бурдюк от пояса. Поболтал им возле уха. Булькнуло жалко. Дал каждому по два мизерных глотка — себе, как всегда, отмерил последнему, — и с остервенением поскрёб грязным ногтем по сухому кожаному дну. Тринадцать глотков. Тринадцать глотков мутной жижи осталось на троих, а где-то там, прямо по курсу — то, чего даже вооружённый до зубов, прагматичный Эрик со своей ватагой берёт с явной опаской.

— Что он там такое увидел? — тревожно спросила Сандра. Слух к ней окончательно вернулся, и теперь она напряжённо вслушивалась в темноту за гребнем, чуть повернув голову. — Куда именно мы идём, Марк?

— К воде идём, — сказал я, пытаясь придать голосу уверенности. — К молниям. К выходу.

— Нет, — сказала она ровно. И внезапно замерла, окаменев всем телом.

Она долго молчала. Я уже открыл было рот, чтобы рявкнуть и спросить, в чём дело, но осёкся на полуслове — у неё на лице появилось то самое знакомое, пугающее выражение, как всегда бывает перед большой бедой, которую она слышит своими чуткими ушами раньше нас, зрячих.

— Послушай, Марк, — прошептала она, вцепившись мне в руку. — Сам внимательно послушай.

Я затаил дыхание и прислушался.

И не услышал абсолютно ничего.

Сзади, за спиной, низко и утробно гудели древние камни весов, далеко на горизонте бил глухой синий треск разрядов. А прямо впереди, за каменным гребнем, куда нам предстояло идти, к спасительной воде и выходу, не было ни-че-го. Ни малейшего шороха осыпающегося песка. Ни тонкого писка слепня. Ни шёпота ветра, ни чужого дыхания, ни стука когтей. Навалилась та самая мёртвая, неестественно плотная, звенящая в ушах тишина, какую я слышал в своей жизни всего один раз — над сладкой медовой лощиной, за мгновение до того, как из зелёного обманчивого рая на нас неспешно вышел истинный хозяин.

Такая тишина бывает только там, где никто из мелких тварей просто не смеет шуметь, потому что рядом затаился тот, кого до ужаса боятся все остальные. Высший хищник.

— Там кто-то есть, — прошептала Сандра, и её пальцы до боли впились в моё запястье. — Очень большой. Такой огромный, Марк, что вокруг него от страха всё замолчало. И мы идём прямо туда. Ему в пасть.

Я с трудом проглотил сухой ком в горле, опираясь на кхопеш, приподнялся и осторожно поглядел вперёд, за гребень, в синий, мёртвый отсвет.

И там, в этой абсолютной, сводящей с ума тишине, очень далеко, что-то медленно, невообразимо тяжело шевельнулось под чёрным песком. Что-то длинное, многосуставчатое, покрытое буграми панциря, размером с хороший многоэтажный дом. Оно лениво приподнялось чуть-чуть, перегоняя тонны песка, и снова с глухим, неразличимым ухом, но ощутимым кожей вздохом улеглось на место. Будто истинный хозяин пустошей просто повернулся с боку на бок в своём вековом сне.

Вода была прямо за ним. Выход был за ним.

Обойти это было невозможно.

Глава 40. Хитиновые поля

Первое, что звонко и паскудно хряснуло под моим сапогом, когда мы сползли с каменного гребня вниз, я по дурости принял за лёд.

Тонкий, хрустящий звук, будто наледь на луже проломилась под каблуком по перволедью. Я замер. Замер слишком резко — раненое бедро тут же отозвалось горячей, дёргающей болью, свежая подсохшая корка на ране лопнула, и по грязной коже поползла мокрая тёплая капля крови. Великолепно. Только этого не хватало для полного счастья. Я осторожно перенёс вес назад, на левую, здоровую ногу, стараясь даже не дышать, и