Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

И он медленно, неотвратимо шёл за Арианой.

— Говори! — Я в отчаянии тряхнул её так, что у неё клацнули зубы. Время кончалось, утекало сквозь пальцы, я это чувствовал каждой клеткой: спиной, ноющим бедром, волосами на затылке — всем. — Что у тебя на сердце такого тяжёлого?! Быстро говори!

— Не могу, — простонала она, зажмурившись в ожидании удара.

— Можешь. Ты всё можешь. Говори, выплюнь это, или эта дрянь прямо сейчас тебя сожрёт!

— Я не могу это сказать вслух! — крикнула она, и её красивый, поставленный голос сорвался, дал петуха. Впервые за всё время нашего знакомства я слышал, чтоб благородная Ариана Сольвей кричала. По-настоящему, дико, без всякой своей надёжной вежливости. — Ты не понимаешь, Марк! Я ни разу в жизни этого не говорила! Никому! Даже себе боялась!

И тут до меня окончательно дошло.

Дошло так, как всегда доходит самое скверное и непоправимое, — снизу, из живота, поднимаясь к горлу ледяной, тошнотворной волной. Весы никогда не отпустят за гордое молчание. Чаши нет — подсунуть золото нечего. Силой не оторвать — я уже пробовал, чуть руки не вырвал. Тьмой не приподнять — проваливается. Эту проклятую цепь можно перетянуть обратно только одним способом: выложить на неё то самое тяжёлое. Назвать это вслух. Вытащить из-под собственных рёбер грязное, кровоточащее и положить на каменные весы голым, под свет молний.

А пока ты не назвал свою тайну — оно весит. Висит на тебе невидимым мешком мокрого песка и неумолимо тянет вниз, прямо в пасть к надвигающемуся пожирателю.

Правду облегчает не то, что ты её мужественно несёшь молча. А то, что ты нашёл в себе силы выплюнуть её вслух.

Ариана не могла. Я ясно видел её лицо — она не упрямилась из гордости, не ломалась для вида. Она физически не могла. То, что она прятала всю свою жизнь под выученной, вежливой улыбкой наследницы старого дома, приросло к ней насмерть, пустило корни в органы. И вырвать это из себя на потеху пустошам ей было во сто крат страшнее, чем просто молча умереть. Знал я таких людей в приюте. Да что там, я и по себе это прекрасно знал.

И тогда я окончательно понял, что придётся первым лезть мне.

Не за неё лезть — за неё расплатиться нельзя, каждый платит исключительно своим дерьмом, это я уже намертво усвоил на собственной шкуре. А полезть, чтобы просто показать. Чтобы она своими глазами увидела: это возможно. Можно запустить руку глубоко под рёбра, достать оттуда самое чёрное, самое стыдное, назвать его вслух при живых людях — и, чёрт возьми, не сдохнуть от этого на месте.

Я полез под рубаху, но на этот раз не за спасительным номерком. Я полез гораздо глубже. Туда, в самый тёмный угол души, где у меня лежало то, в чём я не рисковал признаваться даже самому себе тёмными ночами. Не то что этим девчонкам.

Я решительно отпустил её и шагнул обратно под балку. Сам. Добровольно. Коромысло немедленно радостно качнулось, и та же невидимая тяжесть с силой потянула меня вниз.

— Ладно, — сказал я. Громко. Так, чтобы эхо ударилось о камни. В гудящий монолит, в безликих судей, в чёрное, разорванное молниями небо. — Ладно. Слушайте, ублюдки. Раз вам так надо — слушайте.

Я сглотнул ком в горле. Было страшно. До тошноты.

— Я собираю мёртвых, — начал я, и горло сразу стянуло спазмом, словно на шее затянулась удавка. — Жестяные номерки. Ношу их связкой на шее, помню каждое лицо, говорю всем направо и налево, что делаю это потому, что больше некому. Что я добрый. Что я их единственный верный сторож.

Белое перо чуть дрогнуло в левой чаше. Самую малость. Камни слушали.

— Враньё, — я заставил себя смотреть прямо перед собой. — То есть не всё из этого враньё. Но это не вся правда. А правда вот какая, судьи. Час назад я отдал одного из них. Шестьдесят восьмого номера. Своими собственными руками снял его номерок с шеи и положил клювастой твари-учётчику на каменный стол, чтобы нас троих пропустили через реку. И этого парня не стало. Совсем. Я даже имени его не помню теперь, кто он был, как выглядел. И знаете что самое паршивое? — Мой голос сел до хрипа, царапая глотку. — Я ведь выбрал самого чужого. Холодно, расчётливо выбрал. По уму. Того, кого мне меньше всего в этой жизни жалко. Я стоял там и прикидывал в уме, кем из своих мертвецов мне обойдётся дешевле заплатить. Как торгаш-лавочник, торгующийся за кусок гнилой рыбы.

Цепь подо мной чуть-чуть подобралась, натянулась струной. Перо пошло вниз. Едва заметно, на пару дюймов.

Я набрал в грудь спёртого воздуха. Дальше было хуже. Дальше было то самое, чего я и вправду не говорил вслух никогда. Ни Сандре, ни Ариане, ни одной живой душе.

— И ещё, — сказал я, чувствуя, как дрожат руки. — Тьма. Та сила, что во мне. Я кошмарник. За это в приличных городах жгут на костре, без суда и следствия, я это прекрасно знаю. Но это ладно, это не то. Самое тяжёлое — другое.

Я крепко зажмурился. Так почему-то было чуточку легче выдавливать из себя гной.

— Мне это нравится. Вот в чём всё дело. Когда я выхожу на охоту, когда моя тьма идёт со мной заодно, когда я бью в полной темноте и попадаю, и какая-нибудь тварь осыпается мёртвым чёрным песком, — мне от этого хорошо. Мне сладко. По спине идёт тёплая волна, и я чувствую себя… сильным. Не вечно загнанным приютским крысёнышем, который всю свою дрянную жизнь ждёт пинка сапогом от тех, кто крупнее, а по-настоящему сильным. Властным. И я боюсь этого чувства больше, чем всех ваших тварей вместе взятых. Боюсь, что однажды мне всё это понравится так сильно, что я перестану считать, кого убивать можно, а кого нельзя. Что я стану точно таким же, как он.

— Как кто? — очень тихо, робко спросила Сандра откуда-то сбоку.

— Как Эрик, — сказал я, открывая глаза. — Тот самый Эрик, который прямо сейчас идёт за нами по пятам. Я его всю дорогу строю из себя презирающим. За то, что у него вместо живых людей — мёртвый устав. За то, что он деловито считает живых на доли, на паи, а слабых спокойно бросает подыхать на песке. А правда в том, что я его презираю только потому, что узнаю в нём себя. Он — это я. Я, который в глубине души