Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Внутри круга было тихо.

Это была не та тишина, что висела снаружи, — рваная, тревожная, наполненная хрустом чужих сапог, завыванием ветра и дальним мерным стуком колотушки за чёрной рекой. Здесь тишина была плотная, осязаемая, как толща воды. Воздух казался густым. Ветер гудел в торчащих каменных плитах низким, ровным, утробным гулом, и этот вибрирующий гул будто отрезал нас от всего живого, что осталось за камнями. Свист Эрика, шаги его своры, синий треск разрядов — всё мгновенно стало глуше, дальше, как со дна глубокой воды.

— Я ничего не слышу снаружи, — сказала Сандра. В её тихом голосе впервые за этот бесконечный день мелькнул не страх, а искреннее удивление. — Камни поют. Они всё глушат. Совсем всё.

— Хорошо, — коротко сказал я.

Хоть что-то в этой дыре было хорошо. Раз Сандра не слышит Эрика, то, скорее всего, и он теперь не слышит и не видит нас. Мы оказались в каменном мешке один на один с древним законом.

Я медленно подошёл к самим весам.

Вблизи эта конструкция давила ещё сильнее, казалась ещё громаднее. Глубокий чёрный камень, отполированный до зеркального блеска прикосновениями тысяч обречённых. Две вертикальные опоры, каждая толщиной в хороший столетний дуб, массивная поперечная балка высоко над головой, нависающая, как приговор. С этой балки на двух толстенных цепях свисали чаши.

Точнее, чаша.

Левая висела абсолютно целая — широкая, неглубокая каменная плошка. И в ней безмятежно лежало перо. Одно-единственное, ослепительно белое перо. Оно даже не шевелилось от ветра, хотя сквозняк гулял между камнями вовсю. Лежало себе, лёгкое, чистое, непорочное, как будто весь этот древний гул, вся эта разлитая в воздухе смерть были ему глубоко побоку.

А вот правой чаши не было.

С правой, почерневшей от времени цепи свисал жалкий обломок. Каменный край, отбитый кемто давно и предельно грубо. Сколы на этом обломке были заметно светлее остального монолита, словно кто-то в слепой, первобытной ярости лупил по чаше кувалдой, камнем, чем попало, пока не сшиб её к дьяволу. Глядя на эти неровные края, я вдруг вспомнил пыльный двор семи входов. Там, над всеми семью арками, тоже были выбиты весы. И у всех, у каждой из семи пар, правая чаша была точно так же отбита. И на стене в гиблом поле мёртвых — та же самая картина. Я тогда мельком подумал: ну совпадение, древний резчик схалтурил или камень обвалился от времени.

Хрена с два он схалтурил.

Кто-то целенаправленно сбивал эти чаши. Везде. Со всех весов, какие только были в этом проклятом мире. Сбивал нарочно, с лютой ненавистью.

Я стоял, тупо уставившись на этот обломок, обдуваемый плотным гудящим сквозняком, и до моего воспалённого мозга медленно доходило — почему.

Потому что на долбаную чашу можно что-нибудь положить. Понимаете? Если перед тобой висит пустая чаша — в неё всегда можно сунуть булыжник. Или насыпать горсть песка. Или кинуть серебро, золото… да что угодно тяжёлое, любую увесистую дрянь, лишь бы перевесить это чёртово перо. Лишь бы откупиться снаружи и не лезть внутрь самого себя. Люди столетиями приходили к этим весам, и кто-то — давно, в диком отчаянии, не желая платить суду тем, чем тут требуют платить, — начал сбивать правые чаши. Чтобы некуда было положить подмену. Чтобы обмануть безликий суд.

И от этого детского бунта суд стал только хуже. Во сто крат хуже.

Потому что теперь класть подмену, взятку или камень было физически некуда. Чаши нет — значит, и положить нечего. Никакие кошели больше не сработают. Остаёшься только ты, сияющее перо и эта пустая, покачивающаяся цепь. И весам теперь глубоко плевать, сколько у тебя золота или камней зажато в потном кулаке. Они теперь меряют не то барахло, что ты притащил с собой. Они меряют исключительно то, что ты есть.

— Умно, — сказал я чёрному камню, криво усмехнувшись. — Подло до зубовного скрежета, но умно.

Я всё-таки попробовал.

А как иначе? Человек, выросший в грязном приюте, вскормленный пинками и объедками, всегда сперва пробует систему обмануть, а думает и кается уже потом — это у нас вместо завтрака. Я подошёл вплотную, перенёс вес на здоровую ногу, занёс больную и решительно шагнул прямо под тяжёлую балку, в самую середину. Туда, где, по всей логике, и положено было стоять жалкому подсудимому.

Коромысло высоко наверху дрогнуло со скрипом, от которого заныли зубы.

Я почувствовал это движение всем телом — будто нечаянно встал на гнилую доску, перекинутую через бездонную яму, и эта доска предательски качнулась под моим весом. Белое перо в левой чаше осталось лежать не шелохнувшись. А вот правая цепь, пустая, с уродливым каменным обломком на конце, медленно пошла вниз. Меня с силой потянуло за ней. Не физическое тело — оно как раз крепко стояло на песке. Потянуло то, что пряталось внутри. Что-то холодное под рёбрами вдруг налилось расплавленным свинцом и неумолимо поволокло вниз, к земле, прямо на эту пустую, качающуюся цепь.

Перо стремительно взлетело вверх.

Лёгкое моё сердце, как же. Ждите. Оно перевесило сразу. С лёту. Будто там, под рёбрами, у меня был заботливо зашит холщовый мешок мокрого, слежавшегося песка.

— Перо вверху, — сказала Сандра ровным, безжизненным голосом. Она не видела, конечно, — она услышала, как натянулись и скрипнули старые цепи. — Это плохо, да?

— Это очень плохо, — хмуро согласился я, упираясь пятками в землю.

Я поспешно сунул свободную левую руку под грязную рубаху, к жёсткому кожаному шнурку на шее. Там, согреваясь от тела, висели четыре металлических номерка. Холодные, родные, обтёртые пальцами до зеркального блеска. Я лихорадочно подумал — а вдруг этим судьям нужна плата? Как тому безглазому учётчику на переправе? Вдруг достаточно кинуть на цепь жестяной номерок, расплатиться чужим именем, и они великодушно пропустят?

И тут же понял, что кидать-то некуда. Чаши-то нет. Обломок не удержит.

Я подумал про воду. Про последние жалкие девятнадцать глотков в бурдюке. Про мелкие серебряные кроны в кошеле на поясе. Вспомнил про старую костяную фишку, которую таскаю на себе с самых пелёнок, — ту самую потёртую фишку, что до одури напугала подол, заставила стирателя замереть как вкопанного и покорно отступить во мрак. У стражей этот знак работал безотказно. Стражи пустошей его помнили и боялись. Может, и эти судьи…

Я судорожно нащупал фишку под слоями ткани, крепко сжал её в потном кулаке и выставил руку вперёд — глупо, нелепо, как уличный нищий, с надеждой протягивающий медяк прохожему.

Ничего. Ни малейшего эффекта.

Коромысло весов даже не дрогнуло. Перо как висело высоко