Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

им счёт — буду вести я. Раз никто их не помнит — запомню я. Сорок один, шестьдесят восемь, двадцать девять. Я был последним человеком на всём белом свете, кто вообще знал, что эти трое когда-то существовали, дышали, боролись, цеплялись за жизнь.

А теперь мне суют в лицо стилос и говорят: вырви страницу. Стань на минуту тем самым чудовищем, которого ты так боялся. Сделай с шестьдесят восьмым то, что чёрный подол хотел сделать с тобой и твоими девчонками.

Стоять напротив безмолвного учётчика и ясно понимать это было мучительно. Это было в сотню раз хуже любой драки на ножах. В драке ты машешь железом, бьёшь, чувствуешь отдачу, ярость, выплёскиваешь злость. А тут я просто стоял, сжимая в потном кулаке холодную, грязную жестянку, и твёрдо знал: если я разожму пальцы — высохшего человека у колодца не станет. Совсем. Нигде. Не будет ни сбитых в кровь ногтей, ни отчаянных царапин на каменной плите, ни дурака, который хоть подобрал его номер. Останется лишь чистая, девственно пустая строка. Будто он никогда не лез к той воде. Будто и воды той отродясь не было.

— Марк.

Голос Арианы. Тихий, звенящий, дрожащий от ужаса. Она всё поняла, она всегда всё понимала первой, потому что видела людей насквозь.

— Не его. Возьми не его.

— А кого? — спросил я, не оборачиваясь. Слова с невероятным трудом продирались сквозь сжатое спазмом горло. — Сорок первого? Который орал в песке? Двадцать девятого? Который стёр кулаки о каменную дверь? Скажи кого, Ариана. Покажи пальцем, я возьму.

Она не ответила. И больше не произнесла ни звука. Сказать было некого.

В том и крылась ловушка. Любой из них был чей-то. Даже если этого «чьего-то» не осталось во всём огромном мире, кроме меня одного.

Учётчик ждал. Его костяной стилос завис в миллиметре от каменной таблички. Ему спешить некуда.

Я слышал, как за моей спиной судорожно, часто, задыхаясь дышат обе девчонки. Как тяжело, со всхлипом сглатывает Сандра, оглохшая, ничего не слышащая в этой мёртвой тишине, доверившая мне свою жизнь и этот невыносимый выбор. Вода в кожаном бурдюке на моём боку тихо плеснула.

Впереди, за рекой и мёртвым берегом, беззвучно били синие молнии. До них оставалось только пройти эту переправу и каменистую долину. Если мы не заплатим прямо сейчас, мы останемся здесь, вцепившись в этот чёрный песок, и тогда не один номерок — все пять со звоном лягут на эту проклятую каменную табличку. Потому что мёртвых на руках у огромных слуг станет ровно на троих больше. И нести их память будет некому.

Я рванул шнурок вверх и снял с шеи шестьдесят восьмой.

* * *

Развязать сальный, туго затянувшийся узел не вышло — руки тряслись, пальцы совершенно не слушались, онемев от дикого напряжения. Я выхватил из-за пояса резец и одним злым, резким движением чиркнул по верёвке.

Жестянка упала мне на ладонь. Она была лёгкая. Тёплая от моего собственного тела. С полустёртой, выбитой криво цифрой.

— Прости, — сказал я ей.

Тихо сказал. Почти шёпотом. Как тогда, сидя на песке, сорок первому. Как полный дурак, разговаривающий с куском гнутого металла, с мертвецом, который ничего не слышит и никогда не узнает.

— Я не знал, как тебя звали в жизни. Теперь никто уже не узнает.

И аккуратно положил номерок на холодный камень таблички учётчика.

Учётчик шевельнулся мгновенно, молниеносно. Стилос пошёл в ход. Он что-то начертал на камне — один короткий, резкий, сухой знак, я даже не успел толком разглядеть, на что он был похож.

И в тот же самый миг из меня потянуло.

Это было до дрожи похоже на то жуткое ощущение на спуске, когда край чёрного подола лизнул мне пятку и одним глотком выдернул целый клок памяти. Только сейчас всё происходило не рывком. Медленно. Аккуратно. Выверенно, по капле, как кровь цедят из вены.

Я стоял, до хруста вцепившись пальцами в бедро, и физически чувствовал, как из моей головы навсегда уходит высохший человек у колодца.

Вот я ещё чётко помню сбитые в кровь пальцы — и в следующую секунду уже не помню. Как водой смыло, не оставив даже следа.

Вот глубокие царапины на каменной плите — и нет царапин. Гладкий, нетронутый камень.

Вот пустая фляга на ремне — пустота. Кожа, натянутая на череп — пустота. Цифра — пустота.

Я честно пытался удержать. Я оскалился, вцепился в этого безымянного человека изнутри, своими срывающимися, скользящими мыслями, как цеплялся окровавленными ногтями за каменный уступ над бездной. Ну хоть что-нибудь! Хоть как я его нашёл! Хоть в какой стороне был тот проклятый колодец! Хоть какого цвета небо над ним стояло!

Не удержал.

Оно вытекало сквозь мои ментальные пальцы — гладко, без единой задоринки. И без всякой боли.

И вот это отсутствие боли было страшнее всего на свете. Когда тебе клещами вырывают больной зуб, ты орёшь, плюёшься кровью, задыхаешься, но ты точно знаешь — зуб вырвали. А тут не болело ровным счётом ничего. Просто было в голове место, занятое человеком, картинка, история — и стало пусто. Ровно так же пусто, как стало на моём разорванном шнурке.

Колодец остался. Каменная плита, кажется, тоже осталась на месте.

А человека при них — не стало. Был кто-то, кто боролся за жизнь, кто царапал камень в кровь, — и растворился, не оставив ни эха.

Я помнил, что у меня было пять номерков. Я крепко держал в кулаке шнурок с четырьмя жестянками и точно, намертво знал, что один только что отдал. Но кого?

Я уже не помнил.

Шестьдесят восемь. Цифра осталась в голове — только потому, что её я успел произнести вслух, и звук зацепился за язык, оставив горький привкус. А за этой цифрой не стояло больше ничего. Пустая жестянка чьей-то стёртой жизни, которую я больше не мог вспомнить.

Учётчик медленно поднял стилос от каменной таблички. Жестянка исчезла, растворилась, будто её там никогда не было.

— Трое внесены, — произнёс он ровно. Монотонно, как скрипнула старая, несмазанная дверь. — Проход оплачен.

И сделал шаг назад, уступая дорогу.

* * *

Стена из плоти перед нами дрогнула.

Огромные слуги расступились совершенно беззвучно. Как медленно расходится тяжёлый бархатный занавес. Мёртвые туши сдвинулись в стороны, открыв узкий, тёмный проход к дальнему берегу реки, и мерный стук колотушки ударил снова — бум! Колонна потекла дальше, мимо нас, в своём бесконечном марше, будто на миг замершее время снова запустили. Будто мы для неё снова стали пустым