Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Четверо чужих мёртвых пацанов. Четыре оборванные жизни. Те, кого, кроме меня, на всём белом свете не помнил уже никто. Моё собственное кладбище, мой груз вины, который я носил на себе, чтобы не очерстветь окончательно в этом мире.

— Имя, — сухо произнёс счетовод смерти. — Одно. За троих живых — одно мёртвое. Плата по совести.

Глава 38. Учётчик

— Имя, — повторил учётчик. Его голос был сухой, безжизненный, скрипучий, как камень трётся о камень в глубокой пещере. — Одно мёртвое имя за три живых тела. Такова плата за проход.

Стилос упёрся мне в грудь. Твёрдый, холодный, нацеленный прямо между рёбер.

Я стоял перед ним, сжимая рукоять кхопеша онемевшими, перепачканными в чёрной вонючей дряни пальцами. По колено в липком чёрном песке, по локоть в чужой крови и слизи. Воздух вокруг нас был густым, спёртым, насквозь пропитанным вековой пылью, от которой першило в горле. Я дышал жадно, со свистом втягивая этот мёртвый воздух, грудная клетка ходила ходуном, натыкаясь на острие костяного стилоса, и в первый момент я просто не понял.

То есть слова-то в уши влезли. Острые, отчётливые, понятные слова. А вот смысл где-то застрял, запутался в уставших, отупевших от драки мозгах.

Какое, к бесам, имя?

У меня и своего-то отродясь не водилось. Я всю жизнь прожил без него. Восемьдесят шесть — цифра в приютском гроссбухе, намалёванная едкой хлоркой на спине грубой робы. Плюс кличка, доставшаяся в наследство от надсмотрщика. Марк. Вот и всё моё имя. Большого богатства сирота за свою недолгую жизнь не нажил, а тем, что было, делиться не собирался.

А потом дошло. Словно ледяной водой окатили.

Учётчик смотрел не мне в глаза. У него и глаз-то не было на этой птичьей, уродливой башке, туго обтянутой сухой серой кожей. Он смотрел мне на грудь. Точнее, его слепое, равнодушное, тысячелетнее внимание было приковано к грязному сальному шнурку, спрятанному под пропотевшей, залитой кровью рубахой.

Туда, где висели пять жестяных номерков.

И я понял, чьё именно имя ему нужно.

Не моё. Своё имя приютский сирота бережёт пуще глаза потому, что оно у него одно, и то казённое. Забрать его — всё равно что кожу заживо снять. Нет, тварь с каменной табличкой хотела чужое. Одно из четырёх, которые я своими руками снял с чужих мертвецов. Те самые гнутые жестянки, что я волок на своей шее через всю пройденную изнанку, таскал на себе эту тяжесть, потому что больше нести её было некому. Как нормальные люди таскают на себе память о родне, обереги или кресты — так я таскал память о мертвецах.

* * *

Сперва я попробовал по-простому. По-тупому, если честно. Как всегда пробует человек, выросший в приюте, когда у него хотят забрать последнее, что у него осталось. Когда тебя прижимают к облезлой стене и говорят «отдай» — ты бьёшь первым, а думаешь уже потом, вытирая разбитые костяшки.

Я ударил его.

Тяжёлый кхопеш сам пошёл вверх. Я ещё только замахивался, ещё только переносил вес на здоровую ногу, и уже понимал, что это дурная, пустая затея. Но тело привыкло. За последний час оно намертво привыкло решать все возникающие вопросы бронзой поперёк глотки. Мышцы скрутились в тугую пружину, рука выбросила тяжёлый изогнутый клинок по широкой дуге. Бронза со свистом рассекла сгустившийся воздух, метя прямо туда, где у этой твари должна была быть тонкая сухая шея под клювом.

И прошла насквозь.

Не было влажного, сытого хруста разрубленной кости. Не было плотного, отдающего в плечо сопротивления разрубленного мяса. Не брызнула густая чёрная дрянь. Кхопеш просто провалился в пустоту. Будто я рубанул столб густого дыма или утренний туман. Меня от собственного размаха и дикого рывка швырнуло вперёд, прямо на стилос. Я едва устоял, глубоко вспахав пятками чёрный песок, и тут же раненое бедро отозвалось такой острой, злой болью, что у меня потемнело в глазах. Словно внутрь рваной раны засунули раскалённый железный гвоздь и с хрустом провернули.

Учётчик даже не моргнул. Не отшатнулся. Не качнулся назад.

Стилос в его костлявой руке не сдвинулся ни на миллиметр. Он просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, чуть склонив свою гротескную птичью голову, и терпеливо ждал, пока я закончу махать железом, как малолетний идиот с деревянной палкой.

В нём нечего было резать.

Опять. Снова та же дрянь. Как у того проклятого чёрного подола, когда я в отчаянии тыкал в него длинным копьём, а остриё раз за разом уходило в чёртово ничто. Есть на этой изнанке твари, у которых нет тела, чтобы его проткнуть, изрубить или порвать. Они как тени. Как въедливый зимний холод. Как сама бездонная пустота. Я их уже встречал. Мог бы, дурак, и запомнить, прежде чем размахивать клинком.

Ладно. Бронза тут — пустой звук. Железом с ним не договориться.

Я инстинктивно потянулся к темноте в собственной груди. Привычным, въевшимся под кожу усилием, отточенным на чужих смертях, попытался вытащить тьму наружу, накрыть нас троих плотным непроницаемым колпаком, спрятать, раствориться в тенях и проскользнуть мимо него…

И осёкся, не дойдя. Пальцы сами разжались на рукояти, кхопеш опустился, тяжело ткнувшись остриём в песок.

Тоже ведь выучил. Буквально час назад выучил, и тоже заплатив за науку собственной кровью. Тьма прячет то, как ты выглядишь. Она отводит живые глаза. Но этот хмырь в рваном пыльном балахоне не смотрит глазами. Он считает.

Он считает объёмы. Занятые места в пространстве. Накрой я нас всех чёрным куполом хоть в три слоя, хоть в десять — он всё равно безошибочно увидит три лишних, неучтённых единицы в своём вечном гроссбухе. Тьмой от бухгалтерии не спрячешься. Я это уже проверил на трёх слепых слугах, которых не заметил в темноте, и за эту ошибку мы чуть не расплатились разорванными глотками.

Значит, бежать.

Я медленно повёл глазами. Как загнанный в угол дворовый пёс, судорожно ищущий, куда вцепиться клыками или куда прыгнуть.

Прорехи не было. Та самая брешь, в которую мы с таким отчаянным, кровавым трудом прорубились, сомкнулась. Огромные слуги стояли плотным, непроницаемым кольцом. Плечо к плечу, туша к могучей туше. От них несло многовековой пылью, затхлостью, чем-то сухим и давно неживым. На их огромных, бугристых руках, вытянутых вперёд, лежали спящие дети — аккуратно, неподвижно, словно сложенные в поленницу сухие поленья.

Сзади