Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я всё это знал. И от этого сводило желудок. В полушаге от нас на досках лежал тот самый мальчишка, чей номер она целый год твердила в лощине, как заклинание, чтобы не сойти с ума. Протяни руку, сдёрни его с досок. И нас тут же намотают на когти. Всех четверых. Река не отдаёт то, что уже проглотила.

— Слушай меня, — я пустил в свои мысли весь лёд, который только смог наскрести на дне души. — Мы идём за водой. Не за ним. Живые мы стоим хоть чего-то. Мёртвые мы — просто песок под их лапами. Дыши. Иди. Или мы сдохнем прямо здесь, все вместе.

Она задышала. С огромным трудом, с надрывом, судорожно глотая слёзы вместе с затхлым воздухом. И вот в этот самый момент, слепой, среди толпы монстров, тащащих детей на корм, я понял одну страшную штуку.

Драться — дело пустое. Драка понятна и проста. Мясо на мясо. Когда тебя бьют, ты бьёшь в ответ.

А вот идти сквозь строй, чуять запах мыла с шеи своего же мальчишки, слышать, как тихо звякает его жестянка в полушаге от твоей дрожащей руки, и не сметь эту руку поднять — вот это по-настоящему выворачивало наизнанку. Это было тяжелее и страшнее любого пропущенного удара копьём.

Но я шёл. И они шли за мной.

Колотушка била где-то впереди. Бум. Шаг. Бум. Шаг.

— Держишь? — выдохнул я одними губами в темноту.

— Ты частишь, придурок, — прилетел мне в спину её спокойный, сухой мысленный голос. — Сбавь обороты. Слишком много жизни в ногах.

Я заставил себя замедлиться. Вся моя природа, каждый звериный инстинкт, выкованный годами побоев в приюте, орал дурниной: беги! Рви когти отсюда! Ты кусок мяса в центре стаи волков, беги! А я заставлял себя переставлять ноги с тупой, покорной ленцой. Как бык на бойне, который уже смирился с ножом. Как тот, кому некуда больше спешить.

Мы прошли так десять долгих шагов. Двадцать. Полста.

Слуги не вели и ухом. Для их восприятия нас просто не существовало. Три куска абсолютной пустоты в плотной, вонючей реке, которая сама себя не разглядывала и не замечала мелких прорех. Я даже начал всерьёз верить, что у нас получится. Что мы пройдём эту проклятую каменную кишку насквозь, выйдем на ту сторону к воде, к молниям, и я смогу наконец забыть этот проклятый запах казённого мыла на чужой шее.

Идиот. Наивный оптимист.

Где-то далеко впереди, выше по течению жёлоба, раздался голос.

Ровный, гулкий, безжизненный голос, ведущий свой бесконечный счёт. Отдающийся эхом от каменных стен. Он приближался с каждым нашим шагом навстречу.

И на каком-то шаге я вдруг разобрал, что он сбился.

* * *

Не сбился. Такие твари, как учётчик, не умеют сбиваться. В их холодной природе нет места ошибке. Он споткнулся о факт.

— …шестьсот сорок один. Шестьсот сорок два. Шестьсот сорок…

Пауза.

Она длилась всего ничего, коротко, на полвздоха. Но в этом мёртвом, монотонном, вечном потоке она прогремела, как каменный обвал.

— …три.

А затем голос зазвучал снова. Громче. С каким-то странным, давящим нажимом, будто он водил костлявым пальцем по строчкам, пересчитывая итог.

— Шестьсот сорок один. Два. Три. Четыре.

Сандра с такой дикой силой впилась ногтями мне в лопатку, что, кажется, проткнула кожу.

— Он считает назад, — выдохнула она мне прямо в шею. И в её непробиваемом, сухом голосе впервые прорезался настоящий, первобытный ужас. — Марк. Он пересчитывает. У него не сходится.

И вот тут меня прошибло.

Таким холодным, липким, мутным потом по слепому нутру, какой бывает только за секунду до удара, когда ты уже видишь летящий кулак, но увернуться не успеваешь. Всё самое скверное и важное понимание всегда приходит через тело, когда уже поздно что-то менять.

Я спрятал нас от глаз. Я натянул тьму, загасил свет, убрал форму и картинку. Визуально нас не существовало, мы были невидимы.

Но тьма — это не небытие. Моя тьма не умела стирать меня из мира, как тот безмордый подметальщик, от которого мы уносили ноги на чёрном песке. Она просто накидывала поверх меня плотную чёрную ткань. Под этой тканью, какой бы тонкой она ни была, оставались мы. Три тёплых, плотных тела. Три куска мяса, костей и крови. Три объёмных объекта в пространстве.

А учётчик не смотрел на реку глазами. Ему было глубоко плевать, светимся мы или нет. Он не считал то, что видно.

Он считал наличие массы в потоке. Он пересчитывал единицы, занимающие место.

И сколько ни заворачивайся в темноту, если в ведре было десять камней, а ты кинул туда ещё три, уровень воды неизбежно поднимется. Ты занимаешь место. И в его идеальном гроссбухе появились три лишние единицы. Тьма скрывала, как мы выглядим. Но она во весь голос орала о том, что мы здесь есть.

Три лишних. Вместо шестисот сорока одного он получил шестьсот сорок четыре.

— Назад, — хрипнул я, уже чётко понимая, что это пустые слова. — Тихо. Разворачиваемся. Выходим тем же…

Поздно.

Вся эта проклятая колонна встала.

Разом. В одну секунду. Та часть потока, что шла прямо вокруг нас, вмёрзла в камень на полушаге. Стук колотушки оборвался, будто отрубленный тяжёлым топором. И навалилась такая звенящая, плотная тишина, какой на изнанке просто не бывает.

Спящие на волокушах перестали плыть. Жар тяжёлых псиных тел никуда не делся, он только сгустился, придавил нас, как в раскалённой парной. Я стоял абсолютно слепой, зажатый со всех сторон горами вонючего мяса, и чувствовал, как сотни тяжёлых звериных голов медленно, синхронно поворачиваются. Не в нашу сторону. Они водили массивными мордами из стороны в сторону, обшаривая воздух. Они искали погрешность. Лишние единицы. Глаза им были не нужны, у них были широкие, жадно втягивающие воздух ноздри. Они искали тщательно.

Учётчик смолк.

А затем его голос ударил снова — теперь уже совсем близко. В нём не было злости, ярости или тревоги. Тот, кто просто пишет цифры, не злится на ошибку. Ничего человеческого. Чистая, холодная сверка.

— Лишнее в потоке, — ровно произнёс он. От этого звука угрожающе завибрировали камни под ногами. — Изъять.

* * *

Ближайшая ко мне туша пришла в движение.

Поле взвыло. Я почуял этот бросок раньше, чем слуга сдвинул ногу, — как сместился центр тяжести этого огромного тела, как напряглись канаты мышц, как сдвинулся горячий воздух перед поднимающейся когтистой