Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

лапой. Я видел это без глаз, кожей и нутром. Та самая слепая наука, которую вбили в меня в тёмных кишках на охоте, сейчас была моим единственным шансом. Глаза врут. Поле скажет правду.

Проблема была в другом.

Тварь-тень, с которой я дрался раньше, была просто сгустком мрака. Я бил её резцом и кормил ею свою тьму. А здесь передо мной стояла реальная гора мяса, толстой кости и дурной звериной силы. Его можно было убить только по-старинке. Проткнуть, отрезать или сломать.

А бить было нечем.

За спиной сиротливо болталось копьё-жало. Длинное, дурацкое, абсолютно бесполезное в этой жуткой давке, где мы стояли грудь в грудь. Я даже замахнуться им не смогу, не то что ударить. Резец, заткнутый за пояс, был слишком короток. Я им толстую шкуру этой твари даже не поцарапаю.

Я стоял в центре мёртвого стада, совершенно слепой, с детской палкой и костяным шильцем против тонны мышц. И впервые за долгое время мне было по-настоящему нечем драться.

Но тут моя левая рука, отчаянно шаря в темноте, чтобы отвести надвигающийся удар, ударилась о что-то твёрдое на поясе слуги.

Металл.

Слепые пальцы мазнули по широкой кожаной перевязи и нащупали рукоять. И моё тело узнало её быстрее, чем мозги сообразили, что это. Тяжёлая, грубо обмотанная кожей бронза. Широкое лезвие, уходящее в изгиб, похожий на серп. Заточка по внутренней дуге. Кхопеш. Оружие древней стражи. Та самая кривая железяка, которую я столько раз разглядывал на фресках, у слуг, на поясе у того писаря с крюком, — и к которой у меня всякий раз невыносимо чесались руки, потому что копьё-жало рядом с ней казалось жалким костылём.

Руки чесались не зря. Они, оказывается, давно знали, чего хотят.

Слуга опускал пудовую лапу мне на череп. Я рванул бронзу из ножен.

* * *

Дальше я не думал. Думать в бою — последнее дело, верный путь в могилу. Инстинкты, вбитые приютскими драками и дорожной грязью, взяли управление на себя.

Кхопеш пошёл в руке сам — длиннее копья, тяжелее, с дугой. И дуга эта хотела течь.

Я не стал блокировать удар слуги. Если бы я подставил клинок, мне бы сломало обе руки. Я ушёл в сторону. Мягко, слепо, чувством перенеся вес на полшага, пропуская летящую когтистую смерть в дюйме от уха. И одновременно пустил бронзу следом за движением твари, по широкому кругу, как вода обходит брошенный в неё камень. Лезвие легло точно на запястье твари — туда, где поле показывало узел сустава, — и внутренняя заточка серпа сделала всё сама. Вошла в плоть и с хрустом потянула на себя.

Лапа отвалилась с мерзким, влажным шлепком.

Слуга даже не закричал — они были немы. Он просто рухнул вперёд, потеряв опору, наваливаясь на меня всей своей огромной тушей. И я, вместо того чтобы упереться и принять вес, снова потёк. Ушёл с линии атаки, пустил его мимо себя, и на быстром развороте кхопеш сам нашёл его толстую шею под челюстью. Не я его нашёл. Клинок. Я только не мешал ему резать.

Туша грузно осела. И тут же начала осыпаться — чёрным песком, как все они. От тяжёлых стоп вверх, плоть превращалась в сухую серую пыль, разваливаясь на глазах. Песок потёк ко мне, к свежей крови на моих сбитых костяшках, жадно впитываясь и частично гася растущий долг в груди.

А бронза осталась. Кхопеш лёг мне в руку как влитой. Тёплый от чужого пояса, чудовищно тяжёлый, настоящий. Мой первый настоящий клинок.

Копьём я тыкал, резцом колол — а этот серп хотел течь по дуге: обходить, подсекать, резать на отходе. Я ещё не умел с ним, но он сам тянул меня за собой.

Я стоял с серпом в руке, в чужой крови и песке, и — стыдно, но не совру — на один вдох мне стало хорошо. Тело знало этот клинок. Будто всю дорогу, от приютских зуботычин через копьё и резец, я шёл к этой кривой бронзе. А теперь ею надо было драться.

— Марк! — мысленный вопль Сандры резанул по нервам, жестоко возвращая в реальность. — Слева ещё два! И сверху что-то падает!

Хорошо живёт недолго. Я стиснул зубы и выдохнул. Хотел бы съязвить, да в плотном бою юмору нечем дышать. Задохнётся.

Я резко повернулся на её крик, на это «слева», и уверенно повёл клинком навстречу новой тяжести, что неумолимо наплывала из темноты.

Их было много. Я не считал — считать было некогда, да и нечем. Я просто дрался. Впервые в жизни дрался настоящим клинком, и впервые в жизни клинок меня так беспрекословно слушался. Я превратился в молотилку, рубящую без остановки, работающую на чистом инстинкте выживания. Удар, шаг, поворот, подсечка. Бронза кхопеша пела в воздухе короткими, злыми свистами. Песок от рассыпающихся туш забивался в нос, хрустел на зубах, застилал лицо серой коркой, смешиваясь с едким потом. Я рубил лапы, вспарывал толстые животы, подрезал шеи. Каждый новый удар требовал усилий, каждая отбитая атака отдавалась тупой болью в плече.

Сандра стала моими вторыми глазами. Её невероятный слух и моё чувство поля сшивались в один идеальный, безотказный радар. В этом сшитом мире я видел гораздо больше, чем видел бы обычными глазами. Глаза врут, они показывают только то, на что упал свет, а тьма и вес показывают всё разом, без прикрас.

— Низко справа! — била она мне в голову.

Я чуял, откуда идёт вес, уводил корпус и подсекал чужую ногу на отходе.

— Двое в лоб, широкий замах!

Шаг назад, провал под ногой, серп вспарывает подмышку пролетевшего мимо тела.

Кхопеш не любил тыкать. Он любил плавно течь и тянуть, обходить неуклюжие блоки и подсекать опору. Я отдался ему полностью, как отдаются сильному течению, чтобы не утонуть, позволив бронзе самой вести этот жуткий танец.

Ариана мёртвой хваткой держалась за ремень Сандры и молчала. Не светила. Это, наверное, стоило ей больше всего на свете — стоять в самой гуще, в плотном кольце клыков и когтей, и не поднять свой единственный спасительный свет. Потому что свет тут был доносом, а не спасением. Она верила мне на слово. Они обе верили мне на слово — слепому, истекающему кровью дураку с краденым серпом. И от этого у меня за рёбрами становилось так невыносимо горячо и страшно, что хотелось орать.

Один слуга всё-таки достал меня. Тяжёлые когти чиркнули по бедру — по тому самому месту, где меня уже недавно драл шакал. По живому мясу,