Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

и мёртвый камень. — Я открыл глаза и снова, с тоской посмотрел вниз. Там всё текла и текла чёрная колонна, и невозмутимо, как заведённый, считал учётчик, и спал где-то вдалеке на трясущейся деревянной волокуше номер сорок восемь. — Вода только там. За рекой. Чтобы дойти до воды, до этих проклятых молний, до выхода — нам надо перейти на ту сторону. Прямо через них.

Ариана медленно подняла на меня мокрое, заплаканное лицо. До неё, выросшей в тепле и комфорте, дошло первой. Умная девочка, быстро соображает.

— Но там же… — Она сглотнула так громко, что я услышал этот звук. — Там же тысячи их, Марк. Тысячи! Здоровенных тварей. И этот, с птичьим клювом, который не моргая считает каждую голову.

— Ага, — сказал я, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, ледяной узел, от которого тошнит. Усмехнулся, хотя губы были деревянные и треснули до крови от этой усмешки. — Великолепно. Просто великолепно. Я в восторге.

Я смотрел вниз, на монотонно текущую реку спящих, на согбенную птичью фигуру, что вела свой вечный, сводящий с ума бухгалтерский счёт. На узкий, утоптанный тысячами лап жёлоб, по которому шли в ногу твари. Там, в этом плотном строю, для живого человека не было ни единой щёлочки.

Мы не могли обойти — негде, умрём от жажды. Мы не могли переждать в укрытии — колонне не было конца, она шла из вечности в вечность и никогда не прерывалась. Мы не могли пробиться силой, размахивая моим резцом и светом Арианы, — нас бы просто стёрли в порошок, раздавили массой и даже шага не сбили.

Оставалось только то, чего я уже давно, с самого первого, тошнотворного взгляда на эту реку, боялся. И о чём пока благоразумно помалкивал, чтобы не пугать девчонок раньше времени, пока не буду уверен.

Чтобы пройти сквозь реку мёртвых, нам надо было перестать быть живыми. Стать мёртвыми на время. Влиться в этот марш. Лечь безмолвным грузом на свободную волокушу или встать в шаг — и пройти прямо под самым носом у того, кто педантично считает каждую человеческую голову, не моргая. Притвориться зерном, идущим на помол.

— Собираемся, — сказал я, поднимаясь с колен и отряхивая пыль со штанов, и в последний раз глянул на учётчика внизу.

Он как раз дошёл до конца своей очередной тысячи.

— Три тысячи, — сказал он своим ровным, гулким, безгранично терпеливым голосом, пробирающим до костей, и начал сначала.

Глава 37. Свои мёртвые

Лежать на пузе над обрывом и жрать чёрную пыль, наблюдая, как внизу бесконечным потоком марширует твоя смерть, — занятие сильно на любителя. Особенно когда эта смерть разит застарелой псиной, высохшей костью и чем-то сладковато-гнилым, от чего сводит скулы и желудок подпрыгивает к горлу.

Я сплюнул вязкую слюну, стёр со лба едкий пот пополам с грязью и покосился на своих спутниц.

Великолепный план. Просто венец моей недолгой, но яркой карьеры сновидца. Чтобы пройти сквозь реку мертвецов, нужно самому ненадолго сдохнуть. Оттуда, с высокого каменного гребня, где я впервые озвучил эту идею, она казалась почти гениальной. Сейчас, когда до широкого выбитого в скале жёлоба оставалось от силы шагов тридцать, гениальность как-то стремительно померкла. Обычное дело. Все великие планы хороши, пока не примеришь их на собственную шкуру.

Мы сидели в слепом кармане — там, где здоровенный каменный локоть скалы укрывал нас от взгляда учётчика. Учётчик, длинная костлявая тварь в лохмотьях, стоял где-то высоко на своём возвышении и гнал этот поток вперёд. Сверху река казалась живой, шевелящейся кишкой. Вблизи она превратилась в глухую стену из тяжёлого, дурно пахнущего мяса.

Я присел на корточки в последний раз. Оглядел их. Сандра сидела с прямой спиной, слепые глаза привычно смотрели в никуда, а острый подбородок уже чуть покачивался, ловя ритм чужого марша. Ариана вжималась в неровный камень, обхватив себя худыми руками, будто пыталась стать меньше и незаметнее.

— Значит, так, — сказал я шёпотом, хотя за мерным, гудящим гулом тысяч тяжёлых лап меня вряд ли услышали бы даже в трёх шагах. — Повторяем для тех, кто слишком сильно хочет жить, чтобы слушать с первого раза. Идём ровно в их шаг. Лапа в лапу. Нога в ногу. Как они. Собьёшься с ритма — выпадешь из строя. Выпадешь из строя — тебя тут же сожрут, и даже костей не выплюнут. Сандра, ты ведёшь. Слушай стук.

Где-то там, глубоко в недрах этой бесконечной живой массы, била деревянная колотушка. Глухой, утробный звук, пробивающийся сквозь топот и сопение. Бум. И тысячи звериных лап тяжело, синхронно опускались на камень. Этот стук стягивал всю толпу в единое целое, делал из стада диких зверей целенаправленную реку. Он вбивался в голову, как ржавый гвоздь.

— Слышу, — ровно и сухо ответила Сандра. Никакой дрожи, никакой паники. У неё нервы были сплетены из корабельных канатов, и иногда я ей отчаянно завидовал. — Бьют на каждый восьмой шаг. Я держу.

— Ариана. — Я повернулся к ней, поймал её затравленный взгляд. — Свет. Не. Поднимать.

Она судорожно кивнула и сжала кулаки так крепко, что костяшки побелели. Будто её дар, эта спасительная и проклятая искра света, мог вырваться наружу сам по себе, просто от ужаса. Наверное, мог.

— Что бы ни случилось, — процедил я, наклоняясь к самому её лицу, чтобы она видела только мои глаза. — Кто бы там ни шёл рядом, кого бы ты ни увидела на телегах, даже если на тебя нечаянно наступят огромной когтистой лапой — ни единого отблеска. Один луч, одна крошечная искра — и мы вспыхнем факелом посреди ночи на складе сухого сена. Темно — значит, живём. Светимся — значит, горим заживо.

— Я поняла, Марк, — прошептала она одними губами, жадно глотая воздух.

— И не дышать, как живые, — добавил я, выпрямляясь и разминая затёкшие плечи. — Они дышат медленно. Тяжело. Будто тащат в гору огромные камни. Дышите точно так же. Медленно, с долгой паузой. Забудьте, что у вас вообще колотится сердце. Забудьте, что вам страшно до одури. Притворитесь, что вам уже на всё плевать. Мертвецам некуда спешить.

Это было самое трудное. Не сорваться в бег. Не частить. Влезть в эту жуткую молотилку, которая несёт чужих на убой, и притвориться, что ты — её неотъемлемая часть. Что тебе, как и им, уже давным-давно всё равно.

Дальше наступала моя часть работы. Я потянулся к темноте в груди.

Она сидела там — сытая, тяжёлая, плотная тварь, откормленная за долгие недели наших скитаний по изнанке чужими оборванными жизнями, чужим