Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Наши, — сказал я, и голос у меня сорвался, превратившись в жалкий, писклявый скрип. — Там наши, Сандра. Приютские. Их несут. Всех.

* * *

Ариана, лежавшая на пыльных камнях рядом со мной, издала короткий, сдавленный, почти звериный звук. Словно ей под рёбра вогнали длинный гвоздь.

Я резко обернулся к ней. Она смотрела вниз, вытянув тонкую шею, во все свои огромные, расширенные глаза. Её красивое лицо было белее мела, которым учителя рисуют на доске. Свет в её сжатой ладони, который она послушно держала пригашенным до искры, судорожно задрожал и едва не сорвался ярким лучом вниз, выдавая нас с головой.

— Сорок восемь, — прошептала она одними бескровными губами, не отрывая взгляда от реки спин.

— Что? О чём ты?

— Номерок. — Её палец, трясущийся, как в жестокой лихорадке, неуверенно указал вниз. — Вон там. Чуть ближе к нашему краю. На второй волокуше. Видишь? Сорок восемь. Я знаю этот номер, Марк. Я его помню. Я… в той проклятой лощине я его повторяла про себя тысячу раз на дню, чтобы не сойти с ума от тишины и одиночества. Цеплялась за него, как за имя, как за спасательный круг. Сорок восемь. Это живой человек. Мальчик из соседней палаты. У него есть номер, я его помню в лицо, а его несут…

Она дёрнулась вперёд. Внезапно. Всем телом, неосознанно, поддавшись какому-то дикому, самоубийственному порыву — туда, вниз по осыпи, к волокуше, к этому куску дерева с цифрами, который стал для неё за этот долгий, проклятый лощинный год чем-то вроде настоящего имени лучшего друга. Я едва успел броситься наперерез, поймать её за хрупкое плечо и с силой, не жалея синяков, вжать обратно в холодный камень гряды.

— Стой! — рыкнул я ей в самое ухо, забрызгав слюной.

— Пусти… Но это же он! Я должна…

— Стой, дура, я сказал! — Я держал её крепко, навалившись сверху всей тяжестью своего тела, чувствуя, как её бьёт крупная, частая дрожь. — Туда нельзя. Разуй свои глаза! Глянь на них внимательно. Их тысячи, Ариана. Целое полчище. Мы спустимся — и нас просто поднимут с песка, скрутят и понесут следующими в этой же очереди, и мы даже пикнуть не успеем. Сорок восьмому ты уже ничем не поможешь. Его не разбудить, ты сама это прекрасно знаешь. Мы это в лощине на других проверяли, они пустые, как кувшины без воды.

Она обмякла, затихла под моей рукой, перестав вырываться. Но её всё ещё трясло, и по грязному, чумазому лицу быстро текли горячие слёзы, прорезая светлые, чистые дорожки в толстом слое пыли. Я медленно, с опаской отпустил её плечо, готовый схватить снова.

Внизу пёсьеголовые шли и шли, чеканя бесконечный шаг, не глядя по сторонам своими слепыми буркалами, и птицеголовый учётчик счетоводно отмерял свою страшную жатву, и спящий номер сорок восемь уплывал на покачивающейся деревянной волокуше всё дальше и дальше. Туда, к молниям. На смерть. И ни одна тварь в этой бесконечной колонне даже ухом не повела в нашу сторону.

Их совершенно не интересовали живые. Пока. Мы были для них пустотой.

— Они нас не видят, — тихо сказала Сандра, внимательно, с напряжением читавшая колонну своим сверхъестественным слухом. — Они при деле. Идут в ногу, несут груз по расписанию. Им нет до нас ровным счётом никакого дела, пока мы сами не лезем под счёт.

— Угу, — сказал я, пятясь задом и отползая от опасного края гряды. — Это хорошо. Значит, обойдём от греха подальше.

Я уже отвернулся, уже начал прикидывать в уме, как аккуратно, без шума увести девчонок назад, вниз по каменистому склону, и дать большой, длинный крюк. Вдоль гряды, милями в обход этой страшной, гнилой реки. И тут вода в кончиках моих пальцев сказала своё веское, окончательное слово.

* * *

Я ведь по привычке, ещё когда только полез наверх по камням, машинально мерил округу на воду. Делал это теперь всегда, рефлекторно, как дышал. И пока я в ужасе разглядывал внизу колонну обречённых, моя внутренняя водяная карта тихо, незаметно чертилась сама собой. То, что она начертила, мне очень, очень не понравилось. От слова совсем.

Я остановился, сел на песок, закрыл глаза и пощупал пространство вокруг как следует, пустив чувствительность на самый полный радиус, до боли в висках.

Влево, в обход, вдоль каменной гряды. Сухо. Не просто сухо — мёртво. Соль. Я физически чувствовал её, эту белую, скрипучую, горькую соль, тянущуюся на много миль во все стороны. Она сосала землю досуха, жадно выпивала всё живое. Там лежал гигантский солончак, где не то что воды — где даже лёгкой сырости нет на три моих роста вниз. Пойдёшь туда с нашим бурдюком на двадцать пять глотков — на третий день упадёшь, будешь жевать солёный песок и плакать кровавыми слезами, пока язык не распухнет до размеров кулака и ты не сдохнешь.

Я потянулся мыслью вправо. То же самое. Голый камень и трескучая сушь, непробиваемый скальный щит до самого горизонта. Ни жилки, ни капли конденсата, ни жалкой лужицы под камнем. Верная смерть от жажды.

А вода… Настоящая, чистая, глубокая, ледяная, живая вода, которую я чуял нутром так же ясно, как голодный бродяга чует запах свежего хлеба из пекарни, — была впереди. Прямо по курсу.

За низиной. За жёлобом. За проклятой рекой спящих детей и за стоящим над ней птицеголовым учётчиком. Там, дальше, у самых корней бьющих в небо синих молний, лежало целое подземное озеро воды, без которой нам ни за что не дойти до конца нашего пути.

И дорога к этой воде была только одна.

Сквозь.

Я стоял на гребне, упав на колени, и мерил эту проклятую, непроходимую сушь по сторонам, снова и снова. До ломоты в висках надеясь найти хоть тонкую жилку в обход, хоть крошечную, незаметную лазейку, хоть утреннюю каплю росы на камне. И не находил. Изнанка в очередной раз издевательски сыграла с нами злую, паршивую шутку. Она не оставила нам никакого выбора. Она хитро загнала нас на единственную возможную тропу и наглухо, как каменной стеной, перегородила её рекой из наших же собственных мёртвых товарищей.

— Не обойдём, — сказал я тихо, глядя на свои покрытые пылью и струпьями руки.

Сандра мгновенно повернула ко мне своё слепое, ничего не выражающее лицо.

— Что ты сказал?

— Воды нет ни справа, ни слева. На дни пути вокруг — сплошная соль