Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Михель тогда бормотал: здешние судьи взвешивают — сердце против пера. Я думал, это просто картинки. Страшилки для дураков.

А они стояли посреди долины, настоящие, каменные, размером с хороший дом, прямо на пути к моему выходу. И обойти их было физически нельзя — справа и слева чёрный песок тянулся в непроглядную темноту, а спасительная вода, сырость которой я уже ловил ноздрями, была там, за ними. Под молниями.

Опять насквозь. Опять через их проклятые ворота.

— Что там? — спросила Сандра, с трудом поднимаясь с песка. — Я слышу… ветер. Гудит в камнях. Ровно так же, как гудел тогда, во дворе.

— Весы, — сказал я, выплёвывая это слово как грязное ругательство. — Те самые. Каменные. Торчат прямо на дороге.

Ариана резко подняла голову. В синих вспышках молний её лицо стало белым, как больничная извёстка. Она про эти весы знала куда больше нас всех — дом Сольвей, пыльные книги с гравюрами.

— Это суд, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. — Перо против сердца. Там взвешивают не твои дела, Марк. Там взвешивают то, что у тебя внутри. И если твоё сердце окажется тяжелее пера, если на нём вина… — Она судорожно сглотнула. — Тогда ты не пройдёшь. И никто за тебя не доплатит, как ты только что доплатил за нас. Каждый платит только своим.

— Опять платить, — оскалился я. — Ну надо же. День сегодня выдался такой. Платёжный.

Она открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, наверняка совсем уж книжное, безнадёжное и страшное.

И не успела.

Потому что из густой темноты справа, оттуда, где кончался синий свет молний и начиналась абсолютная чернота изнанки, раздался свист.

Длинный, пронзительный свист в два пальца. С резким переливом на самом конце.

Я знал этот свист. Я слышал его дважды в своей жизни. На узловой, когда нас сгоняли прикладами в вагоны, и потом здесь, в Песках, когда они снимали с нашего следа свору тварей. Свист, которым правят послушными псами и покорными людьми. Свист загонщиков ватаги Норда.

Эрик нас нашёл.

Глава 39. Весы

Свист ещё висел в воздухе, густым, колючим эхом царапая барабанные перепонки, а я уже был на ногах.

Не помню, как именно я встал. Раненое бедро рвануло так, будто в живую мышцу по самую шляпку забили ржавый гвоздь, провернули пару раз для верности и вырвали вместе с куском мяса. Перед глазами немедленно поплыли мутные, маслянистые синие пятна, правая нога подломилась, наотрез отказываясь держать вес тела, и я едва не клюнул носом в остывающий чёрный песок. Но чудом устоял. Кхопеш я так и не выпустил из руки за всю нашу проклятую переправу — вот он и пригодился, старый кусок бронзы. Я с рычанием всадил тяжёлое остриё глубоко в землю и повис на рукояти, навалившись всем весом, как древний, высохший старик на свою последнюю клюку. Стоял, качался из стороны в сторону, цедил сквозь стиснутые до хруста зубы стылый, отдающий гарью воздух и слушал.

Свист не повторился. А зачем ему повторяться? Он своё дело сделал отменно — сказал мне ровно то, что хотел сказать. Простая, предельно понятная весть. «Я тебя нашёл, водник. Я знаю, где ты прячешься. Беги, если твои переломанные ноги ещё несут».

Ноги несли отвратительно. Если честно, они вообще никуда не несли.

— Это он, — глухо выдохнула Ариана за моей спиной.

Она тоже поднялась, цепляясь непослушными пальцами за край моей куртки. В дёргающемся, больном синем отсвете далёких молний её лицо казалось белым, как мел, лишённым крови и жизни. Вся её выученная аристократическая выправка, вся эта гордость старого дома Сольвей сейчас трещала по швам от животного, первобытного страха.

— Эрик. Это его свора так свистит. Я помню этот звук.

— Я в курсе, — бросил я, не оборачиваясь. — Слышал уже. Дважды.

Третий раз, если быть совсем честным с самим собой. Но считать вслух не хотелось. Хватит с меня счёта на сегодня.

Сандра встала последней, двигаясь медленно, осторожно, держась обеими руками за моё плечо, чтобы не упасть. Слух к ней вернулся не весь — после того удара она вздрагивала на каждый шорох, ловя звуки криво, с тошнотворным запозданием. Так человек выныривает из глубокой, тёмной воды и не сразу понимает, кто и что ему орёт с берега. Но голову она уже повернула вправо, в густую темноту пустошей, туда, откуда прилетел этот проклятый свист. И лицо у слепой девчонки было такое, что мне сразу расхотелось жить.

— Их много, — сказала она тихо, почти одними губами, но в мёртвой тишине слова ударили, как камни. — Не сосчитать пока. Дышат тяжело. Идут не быстро, берегут силы. Но идут прямо сюда.

— Долго нам до них? — я сплюнул вязкую, горькую слюну.

— Не знаю. Я всё ещё плохо слышу, всё двоится. Привалов до них… немного.

Немного. Какое чудное, ёмкое слово. На этой изнанке мира «немного» — это когда ты ещё успеешь умереть не от того, от чего собирался минуту назад.

Я разогнулся, заставив бедро заткнуться, оторвался от кхопеша и поглядел вперёд. Туда, куда нам предстояло идти.

Впереди лежала широкая лощина, и в дальнем её краю, над самым горизонтом, беззвучно и часто били в чёрное небо толстые синие молнии. Выход. Тот самый выход, к которому я тащил этих двоих девчонок через всю проклятую территорию, через гнёзда тварей, поля высохших мёртвых, через медовую отраву и чёрную реку слуг, баюкающих детей. Он был так близко, что сводило скулы. Я уже чуял ноздрями сырость — настоящую, густую водяную сырость. Там, под этим синим треском, была вода. Много воды. Целая река, а может, и озеро, после долгих месяцев, когда мы выжимали по два грязных глотка из вонючего бурдюка. От запаха этой влаги мой распухший язык прилип к нёбу.

А между мной и этой водой, между мной и спасительным выходом, прямо посреди лощины из песка вырастали камни.

Огромные, грубо отёсанные плиты, поставленные торчком по широкому кругу. Кто-то здорово надорвался, вкапывая их в этот мёртвый грунт сотни, а может, и тысячи лет назад. Таких исполинских, давящих сооружений не встретишь в нашей уютной реальности, даже там, где первые Врата когда-то вспороли небо над восточными областями и выплюнули в мир первородную жуть. Эти камни дышали древностью и чужой, равнодушной силой.

А в самой середине этого каменного кольца темнела высокая чёрная громада на двух толстенных опорах,