Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

вверху, издеваясь надо мной своей белизной, так и висело. Судьям — если они тут вообще были, эти безликие, незримые сущности, что холодно глядели на меня из выбитого в монолитных плитах камня, — на мою костяную фишку было глубоко плевать. Знак открывал двери только у тех, кто стоит на пороге и сторожит проход. А эти не сторожили. Эти, мать их, судили. И знаку моего происхождения, кем бы я там ни был по крови, перед их лицом цена была ровно та же, что и всем остальным побрякушкам: абсолютно никакая.

Старые, проверенные ключи не подходили. Ни один из них.

И тогда, отчаявшись, я полез за тьмой.

Сделал это не думая, на одних инстинктах, по укоренившейся привычке. Тьма у меня всегда была самым распоследним доводом, аргументом для тех случаев, когда всё остальное уже не брало. Я потянулся к ней — к той ледяной, послушной черноте, что клубилась под рёбрами, что копилась во мне на протяжении двухсот мучительных шагов по пустоши. И попробовал… не накрыть их. Накрытие тут было ни к чему, слепому ясно — прятаться в тени не от кого, судьи смотрят внутрь. Я попробовал сделать совсем другое.

Я попробовал снять вес.

Сам не знаю, как до этого додумался. Весы же про вес, верно? Это их суть. Значит, и взять их надо именно весом. Я нащупал своей внутренней тьмой то чугунное, тяжёлое нечто, что неотвратимо тянуло меня вниз, к пустой цепи, — и навалился на него всей этой темнотой. Попробовал приподнять, облегчить, как работяга подсовывает деревянный рычаг под неподъёмный валун, чтобы тот на секунду стал легче.

И тьма, к моему изумлению, откликнулась.

Вот что было по-настоящему странно и пугающе. Она поняла, чего я от неё хочу. Она пробовала — неуклюже, ворочаясь впервые, — взять то, чего я никогда раньше у неё не просил. Вес. Придавить или приподнять. Будто у неё в бездонном запасе был припрятан и такой грязный фокус, я раньше не догадывался его позвать. По моей взмокшей спине пробежало знакомое тепло, жутковатое, почти сладкое в своей покорности, — тьма всегда искренне радовалась, когда я просил её о чём-то новом.

Но белое перо не шелохнулось.

Сердце как тянуло меня вниз, в могилу, так и тянуло. Моя тьма впустую ворочала пустоту, надрываясь, силилась поддеть мою вину, как грузчик мешок, — а каменным весам было абсолютно всё равно. Они мерили не фунты и не унции. Они мерили не физический вес тела, не вес вызванной тьмы, не вес зажатого в кулаке камня. Они мерили чистую, кристальную правду. А правду никакой тьмой не приподнимешь и не придавишь — она весит ровно столько, сколько весит, ни на ползолотника меньше.

Я с глухим стоном отпустил тьму. Тяжело дыша, опираясь на кхопеш. Зря потратил половину скудного запаса сил и дыхания и узнал ровно одну вещь: моя карманная темнота, оказывается, умеет играть с весом. Где-нибудь потом, в другой драке, это наверняка ещё пригодится. Но здесь и сейчас — нет.

— Не выходит, — сказал я вслух, вытирая пот со лба. Сказал больше самому себе, чем испуганным девчонкам. — Их не обмануть. Ни откупом, ни фокусами с тьмой, ничем. Они жрут только то, что просят.

— Я же говорила, — тихо, обречённо отозвалась Ариана из-за моей спины. — Каждый платит только своим. За себя.

Своим. Я уже начинал искренне, до костей, ненавидеть это правильное слово.

А потом весы выбрали сами.

Мёртвая хватка давления подо мной вдруг отпустила. Коромысло наверху выровнялось с мерзким скрипом, сбросило меня, резко потеряв интерес к такой мелкой сошке. На короткий, глупый миг я даже обрадовался, идиот. Решил, что пронесло. А потом услышал, как Ариана коротко, страшно втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

Её с силой потянуло вперёд.

Не случайным порывом ветра. Не грубой человеческой рукой. Её повело к чёрным весам так, как ведёт пьяного или парализованного человека, когда у него отнялись ноги и кто-то огромный, невидимый безжалостно тащит его за грудки. Она упёрлась было хрупкими ногами в песок, дёрнулась назад всем телом — и не смогла. Шагнула. Ещё шагнула. Встала прямо под балку, на то самое место, где только что потел я.

И каменное коромысло рухнуло.

Сразу, стремительно, без всякой раскачки. Правая толстая цепь с обломком ухнула вниз, едва не чиркнув по земле, а белое перо взлетело к самой балке с такой скоростью, что я испугался — улетит во мрак. Ариану мгновенно согнуло пополам. Она сдавленно вскрикнула и схватилась за грудь обеими руками, будто ей прямо под хрупкие рёбра всадили мясницкий крюк и тянут, тянут вниз, к этой проклятой пустой цепи, намотав кишки на лебёдку.

— Ариана!

Я рванулся к ней, забыв про осторожность. Раненое бедро снова взвыло дикой болью, я зарычал сквозь зубы, но дошёл. Схватил её за худые, вздрагивающие плечи, рванул на себя, потащил назад, прочь из-под этой страшной балки.

Она не сдвинулась ни на дюйм.

То есть плечи её я крепко держал, тело я изо всех сил тянул назад, упираясь сапогами в песок, — а её саму не пускало. Будто я пытался вытянуть вбитый в скалу железный столб. То невероятно тяжёлое, что годами гнило у неё внутри, намертво приросло к цепи, и оторвать его моими человеческими руками было физически невозможно.

— Не надо, — выдавила она сквозь зубы, задыхаясь. Лицо у неё стало серым, грязным от пота, губы крупно дрожали. — Не тяни, Марк. Это… бесполезно. Это моё. Только моё. Я знала. Я всегда знала, что ни за что не пройду.

— Что ты знала? — Я не отпускал её плеч, пытаясь перекричать гул камней. — Какого беса ты знала, дура?!

И тут в густой темноте под весами, там, куда с лязгом ушла пустая чаша, что-то шевельнулось.

Я не сразу понял, что это. Сперва решил — просто тень от молний легла криво. Потом разглядел отчётливо: чёрный песок под опущенной цепью пошёл мелкой рябью, запузырился, как тёмная вода, по которой кто-то огромный и голодный плывёт снизу, из глубины. Поднималось оттуда. Широкое, абсолютно плоское и пугающе беззвучное. И от этого контура тянуло той же самой стылой, вымораживающей внутренности пустотой, что не так давно тянуло от подола, от учётчика у реки, от всей этой здешней поганой породы, которая не марается честным убийством в бою — она съедает заживо, стирает тебя в пыль.

Пожиратель. Палач весов. Тот, кто приходит и берёт слишком тяжёлое сердце, когда перо взлетело вверх. Родня подолу, я это нутром, кожей почуял, — та же самая омерзительная порода