Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я уже видел эту штуку. Видел её выбитой на пыльных стенах. Во дворе семи входов, в старом доме-храме. Только там, на стене, она была мёртвой картинкой, плоским барельефом, тупой страшилкой для дураков, и я в неё, конечно же, не верил. Я вообще мало во что верю, пока оно не попытается меня сожрать.

А тут эта хреновина стояла живьём. Огромная, чёрная, до блеска отполированная ветрами.

— Весы, — сказал я хрипло. И снова сплюнул, потому что во рту пересохло так, что трескались губы. — Те самые. Стоят прямо на нашей дороге. Какая прелесть.

— Обойти, — сказала Сандра. Это был не вопрос. Это была тихая, отчаянная просьба слепого человека, который чует смерть лучше зрячих.

Я послушно повёл взглядом влево, потом вправо, вглядываясь в рельеф. По обе стороны от каменного круга чёрный, как сажа, песок уходил в сплошную, непроглядную темноту — туда, куда даже яростный синий отблеск молний не доставал. Я прислушался к себе. К тому слабому, побочному дару, который всегда жил во мне. Мои дёсны молчали. Вкуса не было. Воды там, в темноте, не было. Ни капли. Ни справа, ни слева, на много привалов вокруг лежала абсолютная, мёртвая сушь. Вода была только впереди, под молниями, строго за этими каменными воротами.

Дар воды у меня хоть и дрянной, хоть и слабый, годится только грязь в лужах искать, но в одном он никогда не врёт: он точно знает, где мокро, а где ты сдохнешь от жажды через час.

— Нельзя их обойти, — сказал я, и собственный голос показался мне чужим. — Воды по бокам нет. Совсем. Только прямо за ними. Пойдём в обход — ляжем в песок сухими.

Сзади, в непроглядной черноте, сухо хрустнул песок под чьим-то тяжёлым сапогом. Далеко. Но уже значительно ближе, чем минуту назад. Эрик не бежал, он шёл по нашему следу, как мясник идёт к привязанному телёнку.

Опять насквозь. Третий раз за этот бесконечный день мне предлагают пройти насквозь, через чужие ворота, по чужим, больным правилам. Сперва был мёртвый строй, потом тот жуткий учётчик с его каменной амбарной книгой, теперь вот это архитектурное уродство. У этой стороны мира была одна любимая, невероятно смешная шутка: всё самое лучшее, всё спасительное она держала за крепко запертой дверью, а ключ от этой двери требовала вырезать ножом из тебя самого.

— Ариана, — сказал я напряжённо, не оборачиваясь, не спуская глаз с чёрной балки. — Ты про эту древнюю дрянь знаешь гораздо больше меня. Вы же в своём доме любили читать старые сказки. Говори быстро. Что они делают. Зачем они тут стоят.

Она заговорила сразу. Умница, не стала растекаться слезами и причитать.

— Это суд. У нас в старых фолиантах его называли судом духов. — Голос у неё подрагивал, как натянутая струна, но слова шли ровно, выученно, как она всегда говорила про страшное: спрячь дрожь за аристократической вежливостью, вцепись в неё, и вроде как не так страшно. — Перо против сердца. Они кладут на одну чашу белое перо. Абсолютно лёгкое. А на другую чашу кладут тебя. Не твоё тело, Марк. Тело ничего не весит. Они кладут то, что у тебя внутри. То, что ты годами несёшь на себе и никому, никогда не показываешь.

— Вину, — сказал я, чувствуя, как внутри начинает растекаться неприятный, липкий холодок.

— Вину, — Ариана коротко кивнула, глядя на тёмные камни. — Ложь. Предательства. Всё тяжёлое, что тянет душу вниз. Если твоё сердце перевесит это перо — ты не пройдёшь. Врата закроются.

— А если не пройдёшь? Что тогда? Молнией шарахнет?

Она запнулась. Глянула на чёрную каменную громаду, на ту широкую плоскую чашу, что едва заметно покачивалась на толстых цепях под порывами сухого ветра, и тяжело сглотнула.

— Тогда тебя… снимают с весов. Совсем снимают. Помнишь того человека, под подолом твари? Вот так же. Это вторая смерть. Они не убивают тело, Марк. Они стирают. Будто тебя никогда и не было в этом мире.

Великолепно. Просто праздник какой-то.

Опять. Опять то же самое, мать их всех за ногу. Сегодня весь этот мёртвый мир как сговорился — куда ни ткнись, везде грозят одним и тем же. Не смертью. К смерти я привык, я с ней сплю в обнимку. Грозят тем, что хуже любой смерти, — вычеркнуть начисто, выскрести из бытия. Учётчик на переправе стирал мёртвых из памяти живых. Подол стирал сам след живого с песка. А эти монументальные каменные судьи, выходит, стирают человека прямо из мира, с потрохами, с костями и сердцем, если на этом сердце слишком много дерьма накопилось.

Я на секунду задумался, сколько дерьма накопилось лично у меня.

И мне стало физически нехорошо. Захотелось сесть прямо тут и дождаться Эрика.

— Перо вы пройдёте, — сказала Ариана быстро, горячо, будто прочла эти мысли у меня на грязном лице. — Ты вынес столько детей из пекла. Ты несёшь их имена на своей шее. Твоё сердце, Марк, оно…

— Не сочиняй, — грубо оборвал я её, не дав договорить эту благостную чушь. — Не знаешь ты, что у меня на сердце. Ни черта ты не знаешь.

Она осеклась и замолчала, прикусив губу.

Не знала. Никто из них не знал. В том-то и была вся паскудная беда. Я сам боялся туда заглядывать.

Сзади опять хрустнуло. Громче, отчётливее. Я резко обернулся. В густой темноте пустошей, на самой границе, куда добивал синий свет молний, шевельнулись плотные тени. Несколько фигур. Шли цепочкой, шаг в шаг, не торопясь, как идут уверенные в себе хозяева, которым некуда спешить. А куда им спешить? Их добыча всё равно зажата между ними и глухой стеной, бежать ей некуда. Я не различал лиц в этом мраке, но я безошибочно узнал походку первого — ровную, размеренную, вразвалочку. Походку крепкого, сытого человека в целой куртке, который сегодня плотно поел, вдоволь попил и теперь вышел на лёгкую вечернюю прогулку.

— Заходим в каменный круг, — сказал я, перехватывая рукоять кхопеша поудобнее. — Прямо сейчас. Живо. Пока он не подошёл на бросок.

— Марк, стой! — Ариана в отчаянии вцепилась мне в рукав обеими руками. — Туда нельзя просто так зайти, ты не понимаешь! Это суд, он тебя уничтожит…

— А оставаться тут, по-твоему, можно? — Я зло кивнул в шевелящуюся темноту. — Выбирай, принцесса. Каменные судьи впереди или Эрик с его мясниками сзади. Я лично предпочту судей. Они хотя бы молчат и не читают мораль.

И я, прихрамывая, первым шагнул в круг гигантских