Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Новый фокус, — добавил я, тщетно пытаясь выровнять сбившееся дыхание. — Она, оказывается, умеет не только отводить глаза дуракам на улицах. Умеет давить. И поднимать. — Я криво, зло усмехнулся. — Платит, правда, дыхалкой. Дорого берёт, падла. Я сейчас чувствую себя как столетний кашляющий дед на смертном одре.

Я перевёл дух, утёр холодный пот со лба грязным рукавом и решительно потянулся к ближней туше. Дело есть дело. Боль болью, а выживание никто не отменял.

Хвост убитого скорпиона — изогнутое жало с бритвенно-острой зазубриной, тяжёлое, в две ладони длиной, с твёрдым раздутым ядовитым мешком у самого основания — я сноровисто отхватил своим резцом и тщательно обтёр о песок от едкой слизи. Такое целое жало, если верить базарным байкам Михеля, шло у скупщиков крон на пять, а то и на все шесть. Брат Сандры знал точную, до последней кроны, цену всему, что только можно было унести из сна в реальность.

Со второго трупа я аккуратно снял правую клешню — цельную, массивную, литую, гладкую на ощупь, без единой трещины. В ней одной было фунта три доброго, прочного хитина. Кроны. Настоящие, звонкие полновесные кроны, которые однажды лягут в мой кожаный кошель и перейдут со мной границу. Если, конечно, я вообще доживу до выхода из этого проклятого места.

— Пять крон за жало, — хрипло пробормотал я, привычно привязывая добычу к ремню на поясе. Трофеи приятно оттягивали кожу. — Жало, клешня. Считай, с десяток крон за один десяток новых седых волос на моей глупой голове.

Опись взятой в бою добычи всегда меня странным образом успокаивала. Есть в ней что-то абсолютно правильное. Что-то предельно честное. Эта бурая тварь хотела меня сожрать, порвать на куски и утащить в нору — теперь тварь стоит десять крон и мирно висит у меня на поясе. Справедливый обмен веществ в жестокой природе. Жаль, Михель не дожил до этого дня. Он бы точно одобрил эту прагматичную арифметику выживания больше, чем я когда-либо одобрял его самого.

Ариана тем временем молча оторвала длинную полосу от подола — от того, что ещё оставалось от её когда-то богатого и несомненно красивого платья, — и принялась деловито перетягивать мне кровоточащую голень прямо поверх голенища сапога. Руки у неё теперь были твёрдые, точные, без лишней дрожи. После сурового испытания на весах в этой девчонке что-то неуловимо переменилось: куда-то бесследно ушла её врождённая, выученная вежливость старого аристократического дома, а на её место пришло простое, злое, цепкое упрямство.

— Не туго? — спросила она, ловко затягивая узел.

— В самый раз, — буркнул я, морщась от боли. — Спасибо.

Странное, непривычное слово в моём рту. Я к нему всё ещё привыкал, как привыкают к новому неудобному, не разношенному сапогу.

* * *

Дальше идти пришлось совсем по-новому.

Теперь я наверняка знал две вещи, которых не знал ещё час назад. Первое: их хвалёную панцирную броню в лоб не взять ни одним клинком, будь он хоть трижды заговорённым. Бить надо строго в сочленение, в мягкий, беззащитный стык. А чтобы подобраться к этому стыку, живую верткую тварь нужно придавить тяжестью тьмы, намертво пригвоздить к земле, лишив подвижности.

Второе: за каждый такой магический фокус я плачу собственным дыханием и кровью, и надолго меня в таком темпе не хватит. Один скорпион — куда ни шло, терпимо. Два зараз — уже на самом краю пропасти. Три одновременно меня просто уморят вернее любого ядовитого жала. Тьма выжмет из меня жизнь досуха, оставив пустую оболочку.

Так что мы крались ещё тише прежнего, если такое вообще было физически возможно. Сандра вела нас, ориентируясь исключительно по дрожи земли, филигранно обходя и затаившиеся под песком воронки, и те подозрительно гладкие места, где мирно спали очередные панцирные сторожа. Я берёг дыхание, как берёг последнюю воду на донышке своего бурдюка, — не тратил тьму попусту, не расплёскивал, держал её плотным, тугим комком про запас. Ариана несла свой дар света в крепко зажатом кулаке, не зажигая его, как опытный уличный бандит держит припрятанный нож в рукаве.

Поле тянулось и тянулось, казалось, ему не будет конца. Битые хрустящие панцири, зияющие смертоносные воронки, мёртвая густая тишина, и глубоко под ней — медленное, сонное, размеренное дыхание сотен тварей, ожидающих своего часа. Мы крайне осторожно спустились в длинную широкую лощину, сплошь, до самых краёв, заваленную старым, рассыпающимся в труху хитином, долго переходили её по неустойчивой гряде из сброшенных шкур, затем с огромным трудом, цепляясь руками за склоны, поднялись на дальний высокий край.

И вот там, перевалив за каменный гребень, я увидел само гнездо.

Я искренне думал, что я ко всему готов. Правда думал. После этого проклятого хрустящего поля, после смертоносных воронок, после жестокой драки со сторожами я самонадеянно решил, что уже всё понял о том месте, куда мы имели неосторожность влезть.

Я не понял ровным счётом ничего.

Далеко под нами, в сизой, колеблющейся мгле, открывалась гигантская впадина. Огромная, как чаша целого разрушенного города, и вся она, от края до края, от горизонта до горизонта, кишела непрерывным движением.

Сотни, может быть, долбанные тысячи скорпионов — тех самых, размером с собаку и даже крупнее, — медленно ползали по её пологим склонам. Они двигались плотными, копошащимися слоями, ярус над ярусом, образуя живой ковёр. Их матовые, отполированные спины тускло поблескивали в синем холодном свете молний, словно мокрая от дождя брусчатка после затяжного осеннего ливня. Ловчие воронки чернели между ними десятками, сотнями бездонных провалов, готовых поглотить любого глупца.

А в самом центре этой чудовищной живой впадины, в самой её глубокой, тёмной сердцевине, лежало то самое существо, ради которого так почтительно и трепетно молчало всё поле наверху.

Хозяин.

Он был не с крестьянскую телегу. О нет. Он был с дом. С добрый, капитально выстроенный двухэтажный дом лоденской рабочей окраины, со всеми его нелепыми пристройками, просторными сенями и скошенным пыльным чердаком. Чёрный, невероятно древний, покрытый бугристыми уродливыми наростами и глубокими белесыми шрамами на толстой броне. По краям массивный панцирь порос жуткой коркой какой-то серой дряни, напоминающей мох на старом камне. Он лежал, поджав под своё огромное брюхо целую гору толстых суставчатых ног. И над всей этой неповоротливой, царственной тушей, высоко, выше человеческого роста, угрожающе изгибался хвост. Хвост с ядовитым жалом размером с меня самого.

Он не спал.

Я отчётливо видел, как медленно, с ленивой, пугающей грацией, он чуть