Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

крови и тяжёлым камнем наготове. Он сам строил ловушки в этих песках, когда меня и на свете-то не было, когда мои предки под стол пешком ходили. И вот эту, мою ловушку, жалкую, кривую, собранную на коленке из палок и хитина, он раскусил с одного короткого взгляда. Как я сам раскусываю дешёвое, трусливое враньё приютского надзирателя, прячущего бегающие глаза.

И вот это осознание ударило меня под дых хуже, чем любая клешня. Хуже, чем смертельный яд из жала, хуже, чем вид этой туши размером с дом. То, что меня так легко, шутя переиграли. Я ведь всю свою жалкую жизнь брал умом тех, кто был физически сильнее меня, — обходил с фланга, подсовывал фальшивку, ловил на тупой жадности и прямолинейной гордости. Это был мой единственный рабочий козырь в колоде, моя драная, но единственная гордость: пусть я мелкий, пусть тощий, пусть плетусь в хвосте, зато я хитрее, я вижу на один шаг дальше остальных. А тут передо мной стояло что-то, что было хитрее меня. Намного, несравнимо хитрее. И смотрело на меня сверху вниз, как я сам привык смотреть на тварей попроще. От этого чужого, древнего, насмешливого ума по моей вспотевшей спине прошёл липкий холод, который был поганее смертного.

Старый шакал в степи когда-то давно раскусил мою приманку — и я выкрутился, выжил только потому, что в итоге всё равно оказался умнее ободранного степного шакала. А чем, скажите на милость, выкрутиться против того, кто умнее тебя втрое, и у кого при этом клешни размером с купеческую повозку? Этому меня ни один Михель за всю жизнь не учил.

Царь медленно, почти грациозно для своей массы попятился от расщелины, не сводя тяжёлого взгляда с козырька.

А чёрный песок прямо за моей спиной беззвучно вспух буграми.

* * *

Они зашли с тыла. Пока я, как последний идиот на деревенской ярмарке, раскрыв рот любовался тем, как хитроумный царь не идёт в мою каменную кишку, он, не издав ни единого звука, завёл выводок своих крупных переростков мне за спину — тихо, низом, через те самые мёртвые зоны, которые Сандра не слышала, потому что напряжённо слушала впадину, а не скалистый гребень у нас за спиной. Стратег, мать его за ногу. Он не пошёл в мою дешёвую ловушку. Он просто молча построил вокруг неё свою.

— Марк, сзади! — отчаянно заорала Сандра с гребня, напрочь забыв про конспирацию. — Их много! Со всех сторон лезут!

Поздно. Первый, покрытый рыжей пылью переросток уже взвился из песка прямо из-под моих ног, опрокинул меня на острые камни, и его зазубренная клешня лязгнула с сухим, костяным треском у самого моего горла. Я чудом ушёл вбок, до крови царапая щеку о породу, на голых звериных рефлексах рванул тьму — мгновенно снял с себя весь вес, оттолкнулся ногами от скалы, прыгнул выше и дальше, чем мог бы любой обычный человек, и ушёл из-под второй сомкнувшейся с хрустом клешни. Приземлился на полусогнутые, сдёрнув с пояса кхопеш. Их было четверо. Нет, уже пятеро. Они выходили из песка молча, неотвратимо смыкая плотное кольцо, мерзко щёлкая жвалами, и прямо за ними, в широком устье расщелины, медленно разворачивался, заходя на нас всей своей горой мяса и брони, сам царь.

Я зло бросил рычаг. Тяжёлый дверной брус со стуком упал на камни. Камень над головой был теперь ни к чему. Царь в ловушку не полезет ни за какие коврижки — зачем ронять тонну породы на пустой, остывающий песок перед его носом. Весь мой стройный, до мелочей выверенный план рассыпался в вонючую пыль за три жалких удара сердца, и мне осталось только то, что всегда оставалось сиротам, загнанным в тёмный угол: отчаянная, грязная драка и жестокая подлость.

— Сандра, веди Ариану низом! — дико крикнул я, не смея обернуться. — К воде! Я их держу!

Первый переросток бросился на меня с низким шипением. Я без раздумий придавил его тьмой — мысленно навалил колоссальную невидимую тяжесть ему на шипастую спину, с хрустом вмял брюхом в песок, и пока он слепо бился, пытаясь поднять придавленное панцирем тело, я с широкого размаха всадил узкий клин кхопеша точно в слабо защищённый, мягкий стык хвоста. Жёлтая вонючая сукровица брызнула фонтаном на камни. Дыхание в моей груди сразу сбилось, в глазах противно, густо потемнело — за подаренную тяжесть тьма всегда берёт своим, выкачивая воздух прямо из лёгких, я это помнил, я уже слишком хорошо знал эту грабительскую цену. Второго я встретил скользящим ударом клинка прямо в подставленную клешню, звонко отскочил вправо, чудом увернувшись от мелькнувшего перед самым лицом чёрного жала. Тьма по моей спине шла горячо, густо, почти сладко, она откровенно, по-звериному радовалась этой драке, она всегда радовалась, когда я снимал с неё строгий поводок и давал волю убивать, — и где-то на самом краю замутнённого болью сознания я поймал мелкую, паскудную мыслишку: хорошо. Мне сейчас хорошо. Я зол, я весь вымазан в чужой крови, я давлю этих тварей одну за другой в пыль, и мне это до одури нравится.

Об этом я подумаю потом. Обязательно подумаю, если у меня вообще когда-нибудь будет это самое потом.

Третий зашёл слева, подло метя изогнутым жалом под колено. Я резко снял с себя вес, взмыл в воздух, ушёл акробатическим, невероятным прыжком ему за спину, развернулся в воздухе и обрушился сверху всем своим возвращённым весом, с размаху вбивая кхопеш в мягкий стык панциря, — готов, сдохни, тварь. Четвёртый, более мелкий и вертлявый, всё-таки достал меня ребром клешни по левому плечу. Тяжёлый удар развернул меня волчком, я не удержал клинок чисто — рубанул вслепую, наотмашь по толстой лобной броне. Посыпались жёлтые искры, лютая отдача ударила в локоть так, что чуть не выбила сустав из сумки. Дыхание рвалось в пересохшем горле с громким сиплым свистом. Каждый раз, как я отчаянно звал тьму на помощь, накидывая тяжесть на врагов, мою грудь стискивало так жестоко, будто на неё садились верхом, а перед глазами роем сгущались чёрные мушки. Я знал свой предел выносливости. Я к нему стремительно, неумолимо подходил. Ещё два таких энергозатратных, лихих приёма — и я свалюсь тут сам, без всякого чужого ядовитого жала, просто задохнусь до смерти посреди окровавленного песка.

А по ту сторону сжимающегося кольца тварей, тяжело переступая огромными лапами, разворачивался царь. Не торопясь. С ленивой, издевательской грацией сытого хищника. Ему незачем было суетиться и торопиться — он прекрасно видел своими мерзкими бусинами-глазами, что