Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

за этот короткий злой бой взяла с меня всё, что я задолжал ей за прыжки и удары, и ещё щедро отмерила сверху. Я выжег своё дыхание досуха — звал тяжесть на врагов и лёгкость на себя столько раз подряд, что теперь измученная грудь ходила короткими рывками, со свистом и влажным хрипом, и каждый новый вдох отдавал в рёбрах такой острой болью, будто я полночи таскал пудовые мешки на мельнице, а не дрался за свою никчёмную шкуру. Долг тьмы вырос до самых небес. Я физически чувствовал его — глухую, ледяную, ноющую тяжесть прямо под рёбрами, там, где она обычно копится, как свинцовый ком. Гасить этот долг было решительно нечем: царские твари — это просто вонючее мясо, жёсткий хитин, кость и заработок в жалкие кроны на базаре, но никак не чёрный песок. Их паршивая смерть не кормит тьму, не восстанавливает силы. Я остался кругом должен, и жёсткий счёт по этому долгу вела она, а не я.

И главное, что сидело огромной занозой в мозгу, — Ариана. До сегодняшнего дня она была у нас главной силой. Мощный маяк, разящее копьё света, наш третий безотказный радар. А теперь она слабо лежала на холодном камне, пепельно-серая, покрытая потом, зажимала руками туго перевязанный бок и не могла даже сесть сама, не то что идти. Больше не боец. Никакой не маяк. Теперь она — ноша. Тяжёлая, кровоточащая обуза, которую надо как-то тащить на себе через всю эту проклятую царскую землю до выхода, а нести её я мог только одним способом — снова обращаясь к тьме, снимая наш общий вес. А за тьму платить было уже нечем. Урон не уходит сам собой на этой поганой изнанке. Он оседает на тебе, въедается в кости и тянет вниз, как намокшая в ледяной воде зимняя одежда.

— Дура ты, — сказал я ей, брезгливо вытирая липкие руки о штаны. Без всякой злости. Просто констатировал факт. — Зачем ты дала полный свет. Тебя теперь за десять миль было видать всякой твари в округе.

— Иначе бы ты не успел, — едва слышно, прерывисто выдохнула она, не открывая глаз. — Я считала твои шаги. Ты не успевал ко мне, Марк. Ровно на два шага не успевал.

Она была права, черт её дери. Я не успевал. Опять.

— Спасибо, — сухо сказал я, глядя в темноту прохода.

Третий раз за два дня говорю спасибо. Скоро привыкну и стану вежливым, послушным мальчиком на радость старостам.

Я сидел на остывшем камне, крепко держал её наскоро перевязанный бок, чтобы края раны не расходились от дыхания, слушал, как загнанно, со свистом дышит рядом Сандра, и отчётливо понимал одну простую, до тошноты дрянную вещь. Мы с размаху ткнулись лбом в царя — и с треском отлетели назад, расквашенные в кровь. Мой хитрый план он раскусил с ходу, как гнилой орех. Ариана ранена и теперь не боец, не маяк, не копьё — она обуза, которую надо нести на руках, а нести я могу, только снимая с себя вес тьмой. А за тьму платить мне нечем, песка тут не добыть, мёртвые твари дают только бесполезный хитин, а не корм. Воды у нас — шесть жалких глотков на дне бурдюка. Царь стоит огромной горой прямо между нами и желанным выходом. И взять его в лоб по-прежнему нельзя, а обхитрить не вышло — он оказался хитрее меня, старая тварь.

Это был тупик. Полный, честный, глухой тупик, из тех, в каких я уже сидел не раз в своей жизни, и из каких всегда как-то, выкручиваясь и юля, вылезал, оставляя клочья кожи. Но как вылезти из этого конкретного, я пока не придумал. В голове было пусто и противно звенело.

А потом Сандра медленно подняла голову, повернувшись в сторону тёмного, уходящего вглубь тоннеля.

* * *

— Свет, — тихо сказала она. Её острые уши нервно дёрнулись. — Кто-то идёт к нам. На свет Арианы идут.

Я мгновенно вскинулся, вскочил на ноги, напрочь забыв про резкую боль в рёбрах. Прислушался — и теперь услышал сам, без её подсказок. Далеко, в густой темноте за нашими спинами, по тому самому краю высокой гряды, что огибал царское гнездо поверху, мерно шли люди. Несколько человек. Шли тяжело, но не таясь, не скрывая грузных шагов. Шли уверенно и прямо, как идут заблудившиеся путники на знакомый береговой маяк. А маяк во всей этой бескрайней мёртвой тьме недавно был только один: тот самый бешеный, ослепительный белый столб, что Ариана от отчаяния зажгла над впадиной. Его и впрямь было видать за добрые десять миль. Кто угодно во тьме на много привалов вокруг увидел бы такой столб и всё понял: тут сильный светоносец. Тут есть жизнь. А значит, тут есть и хорошая, лёгкая добыча.

И из всех тех, кто теоретически мог прийти на этот зов, во всей мёртвой изнанке сейчас находился один человек, которому было до нас дело.

Свист. Знакомый, длинный, залихватский свист в два пальца, с наглым переливом на конце, эхом отразился от каменных стен.

Я медленно закрыл глаза и бессильно привалился затылком к скале. Ну конечно. А кто же ещё это мог быть в такой час.

— Эрик, — глухо сказала Сандра, до побеления костяшек сжимая в руке нож.

— Эрик, — обреченно подтвердил я, открывая глаза.

Он обошёл чёртову лощину, в точности как и обещал нам у барьера. Он пробрался, вышел к воде с той стороны — и вдруг увидел наш свет, наш отчаянный крик о помощи на полнеба, нашу беду. И теперь весь его сытый отряд, вся ватага шла прямо к нам — по широкому гребню, мимо гнезда, прямиком на потухший маяк раненой Арианы. Сытые. С полными флягами воды на поясах. С длинными боевыми шестами и острыми стальными копьями в руках. Те самые люди, кому огромный хитрец-царь тоже стоял костью в горле, поперёк прямой дороги к выходу.

Я сидел и смотрел в непроглядную темноту ущелья, откуда неумолимо приближались тяжёлые шаги подкованных сапог и лязг металла, и в моей гудящей голове, помимо моей воли, уже сам собой складывался расчёт. Холодный, предельно циничный, поганый расчёт — совсем как у самого Эрика. Нас тут трое, мы измотаны в край, один тяжело ранен и истекает кровью. Их пятнадцать, свежих и злых. Царя в одиночку не взять ни им, с их длинными копьями, ни нам с нашей тьмой и иссякающим светом. А вот если навалиться всем вместе…

Я брезгливо придушил эту трусливую