Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я с трудом поднялся, заслонив собой девчонок, и стиснул рукоять кхопеша. В чёрном зеве коридора колыхнулась густая тьма — и из неё, плечо к плечу, выступили первые тени.

Глава 42. Треугольник

Они вышли из темноты прохода, и первое, что я увидел, — это вода.

Просто великолепно. Когда у тебя в правом бедре пульсирует рваная дыра, развёрнутая зазубренной клешнёй царского выкормыша, когда левое плечо отбито до состояния кровавого фарша и рука висит вдоль тела бесполезной плетью, а за спиной, вжавшись лопатками в стылый камень, истекает кровью девчонка, меньше всего на свете хочется смотреть на людей, которые сегодня точно не сдохнут от жажды.

Не на Эрика я смотрел в первую секунду. И не на окованные железом толстые шесты, не на тусклую сталь коротких копейных жал, ловящих мертвенно-синюшный свет пещеры. И уж точно не на их сытые, целые рожи, не тронутые ни животным страхом, ни отчаянием загнанных в угол. Я смотрел исключительно на воду. На толстые, раздутые кожаные фляги, тяжело и ритмично бьющие по бедрам при каждом их шаге. Пять, шесть, семь пузатых бурдюков, туго перетянутых ремнями. В каждом, на глаз, глотков по сорок, не меньше. А у меня за спиной лежала Ариана с распоротым боком, и у нас на всех троих оставалось ровно шесть глотков. Шесть жалких, отдающих кожей и металлом глотков на самом дне фляжки, которые я знал наперечёт, как обрубки собственных пальцев. В десяти шагах от меня на чужих скрипучих ремнях покачивалась целая река, и от одного звука плещущейся воды язык намертво прирастал к сухому нёбу.

Голод — это, конечно, паршиво. Кишки сворачиваются в тугой, колючий узел, в глазах темнеет от любых резких движений, а желудок пытается переварить сам себя, спазмируя так, что хочется выть. Но когда ты стоишь в каменной кишке, доверху забитой пылью и смертью, глотаешь эту пыль, считаешь пересохшим ртом чужие бурдюки и физически ощущаешь, как ненависть затапливает горло, — вот это уже хуже любого голода. От этого рука сама, опережая любую здравую мысль, ложится на рукоять, а в голове остаётся только звонкая, злая пустота.

— Стой где стоишь, — сказал я. Голос скрипнул, как заржавевшая петля на выбитой двери. Кхопеш я держал низко, у самого бедра, но так, чтобы они видели выщербленное лезвие. — Ближе не надо. Шагнёте — буду резать.

Со стороны мы, наверное, смотрелись до смешного жалко. Узкий, неровный каменный коридор, в спину тянет могильной сыростью и тем самым синюшным светом, от которого через минуту начинают болеть глаза, а впереди — сплошная стена людей. Я стоял первым, на ногах, которые то и дело разъезжались на склизком от крови камне. Весь покрытый чёрной коростой — вперемешку своей и чужой. Правое бедро горело огнём, голень разодрана до кости, в плече пульсировал тупой, горячий кол. За мной на холодном полу лежала Ариана, лицом серая как пепел остывшего костра, с насквозь промокшей грязной повязкой на боку. Рядом замерла Сандра — тощая, как жердь, в оборванной куртке, с коротким лезвием в руке, которое не дрожало ни на миллиметр. И слепая в придачу. Три огрызка. Три тени. Три куска мяса, выжатые досуха этой проклятой изнанкой.

А напротив нас — ватага, сбитая в плотный, уверенный кулак. Целые куртки, которые ещё не успели изодрать о скалы или пропитать кровью. Крепкие, подбитые железом сапоги, уверенно топчущие камень. Оружие настоящее, увесистое, а не подобранный на ходу мусор. От них тянуло не страхом и пещерной гнилью — сыромятной кожей, застарелым потом и тем особенным, наглым спокойствием, которое бывает только у людей, твёрдо уверенных, что сегодня их черёд убивать, а не подыхать.

Эрик остановился первым. Поднял пустую ладонь — мирно, вальяжно, лениво, словно отгонял надоедливую мошкару от лица. Знакомая рожа. Та же куртка, только куда чище моей. Тот же прищур приценивающегося барышника, высматривающего, где что плохо лежит и что можно забрать по дешёвке. За его спиной частоколом встали остальные. Больше десятка — в этой проклятой темноте я не стал тратить время, чтобы пересчитывать их по головам. Впереди маячили до боли знакомые лица: сам Эрик, за ним пожилой мужик с коротким охотничьим копьём, всегда держащийся на полшага позади старшего. Рядом Пит с мельницы, рыжий, здоровый, сжимающий в ручищах окованную рогатину, и тощий очкарик с вечно дёргающимся кадыком, которого Эрик кликал гимназистом. А дальше, в задних, скрытых мраком рядах, маячили какие-то тени поменьше. Совсем мелкие, сутулые силуэты, макушками не достающие даже до плеч Пита. Я тогда не присмотрелся к ним. Мне с головой хватало одного Эрика, чтобы чувствовать, как рука на рукояти кхопеша сама собой сжимается до белизны в костяшках.

— Здравствуй, водник, — сказал он. Голос звучал гладко, почти ласково, и от этой деланной доброжелательности желудок подкатил к горлу. — А я ведь предупреждал, что мы свидимся. Не думал только, что так скоро, да при таких обстоятельствах.

— Ты на мой свет шёл, — я с трудом проглотил тягучую слюну, не отводя взгляда от его глаз. — Не я тебя звал.

— На свет светоносицы, — мягко поправил Эрик, и взгляд его, скользнув по мне как по пустому месту, переместился туда, где у стены лежала Ариана. Глаза его мгновенно поменялись — стали цепкими, колючими, взвешивающими. Таким взглядом барышник меряет породистую лошадь, сломавшую ногу: прикидывает в уме, потянет ли лечение, или дешевле прирезать на месте, чтобы не мучилась и не жрала припасы. — Которая, гляжу, совсем плоха. Это её царь так приласкал на прощание?

Царь. Одно слово, а у меня перед глазами снова встала эта жуткая картина, от которой кровь стыла в жилах. Гора чёрного, отполированного пещерной сыростью хитина, с лязгом выдирающаяся из мрака. Множество суставчатых лап, скрежещущих по камню так, что этот звук отдавался болью в самых зубах. Жвала, способные перекусить взрослого человека пополам одним движением. Мы сунулись туда, как слепые котята, надеясь проскочить по краю ущелья, пока тварь спит. Но она не спала. Она ждала. И гнала нас, как заправский пастух, вовсе не прочь от себя — к воде, туда, где в песке уже затаился её приберёжённый козырь: засадный переросток, крупнее прочих, с жёлтым панцирем и раздвоенным костяным жалом на хвосте. Он выметнулся из-под земли прямо перед девчонками. Сандра каким-то чудом успела дёрнуть Ариану на себя, и жало, нацеленное ей в горло, наискось